– Вам угодно драться, – обратился он весело к Степанову, – я к вашим услугам, завтра на шпагах, а теперь, mademoiselle, un tour de valse[93].
Бульдожка обернулась к Степанову:
– Видите? Нашлись и похрабрее вас, а завтра сами убежите. – И она пошла с кадетом, пресерьезно упрашивая его, чтобы он не дрался со Степановым, потому что если он убьет учителя, то ведь ей же и достанется.
– Monsieur Andre, monsieur Andre, как я рада, что вы приехали, – говорила Людочка, склонив голову на плечо брата Нади Франк.
Молодой человек глядел на девушку и видел в ее глазах нежность, слушал ее болтовню и в ней, во всем ее существе, находил что-то тихое, разумное, и все его теории колебались – перед ним было несомненное счастье, счастье первой преданной любви!
И как в волшебном сне, счастливая пара носилась по зале под чарующие звуки вальса Штрауса.
– Mesdames et messieurs, à vos places. Messieurs, cherchez vos dames[94], – надрывался адъютант Базиль, звеня шпорами и описывая круги по скользкому паркету, как по льду на коньках.
Видя, что Чиркова танцует с Базилем, бедная Русалочка, с трудом сдерживая слезы, отошла в сторону и натолкнулась на Степанова.
Пользуясь бальным правом, он продел руку девочки под свой локоть, вывел ее из танцевального зала и направился в соседний открытый класс; там он усадил ее на скамейку, а сам сел напротив.
– Ну-с, Русалочка, теперь вы от меня не уйдете! Так какие насекомые относятся к жесткокрылым, а?
Девочка улыбнулась; это был последний, плохо выученный ею урок.
– Жужелицы… – начала она.
– То-то, жужелицы! – И, заметив, что девочка делает попытку повернуться лицом к залу, чтобы видеть танцующих, он взял ее тоненькую руку и начал снимать с нее перчатку.
– Ну можно ли прятать руки в такие рукавицы, ведь они мне будут впору, право! Русалочка, а что, теперь на Кавказе хорошо, я думаю? Что, в Тифлисе спят теперь и не знают, что вы танцуете?
Девочка оживилась при одном слове «Кавказ». Учитель начал расспрашивать ее, говорил сам, а сердце его сжималось от жалости: «Бедный ты, бедный ребенок, – думал он. – Бедный ты кипарис, пересаженный прямо в снег. Унести бы тебя куда-нибудь в деревню, на приволье, подальше от всех этих ложных фантазий, поздоровела бы ты, Русалочка, и какая славная девушка вышла бы из тебя».
– Русалочка, вы были когда-нибудь в настоящей русской деревне, в помещичьем доме?
– Никогда не была.
– А там хорошо! – И он начал рассказывать ей о лунных ночах, о садах, в которых весной заливаются соловьи, о снежной бесконечной дороге и лихой тройке с валдайскими колокольчиками. Он прочел ей отрывок из поэмы «Мороз, Красный нос», и девочка сидела очарованная, вся порозовевшая, не спуская с него глаз.
– У вас нет деревни?
– Нет, Русалочка, но у меня есть кафедра, с которой я в следующий раз спрошу вас о жесткокрылых! – сказал он ей тоном волка из «Красной Шапочки».
Минаев во фраке, в белом галстуке, танцевал с Надей, визави их были Андрюша и Люда. Минаев держал себя просто и мило, но Надя, танцуя с начальством, была несколько скованна.
– Вам весело? – спросил инспектор.
– Страшно! – отвечала девочка.
– Вы любите танцевать?
– Ужасно! Дуся, Дуся, – сказала она, хватая брата за руку в chassé croisé[95], – у меня был Евгений Михайлович осенью! Ты знаешь?
– Знаю! Рыжик, говори же со своим кавалером.
– Вы, кажется, очень любите своего брата? – спросил Минаев.
– Я, брата? Больше всего на свете!
В час ночи бал кончился. Гости пошли ужинать вниз, в апартаменты Maman, а девочек отвели в столовую, где для них был накрыт чай с фруктами и печеньем.
Долго не могли заснуть в эту ночь счастливые выпускные, долго передавали они друг другу свои впечатления, и у каждой в сердце сильнее разгоралась жажда жизни, каждая еще больше рвалась из стен института. Этот бал был только преддверием тех настоящих балов, о которых каждая читала и слышала от подруг.
Но никого не было счастливее Людочки. Теперь ее служба и ее обязанности казались ей легкими и приятными. Ведь должна же она чем-нибудь заслужить громадное счастье, предстоящее ей. Институт будет для нее тем монастырем, в который в Средние века дамы добровольно заключали себя, ожидая своих рыцарей, ушедших в крестовые походы. Мысль, что Andre – ее жених и что она в свои выпускные дни будет его видеть, гулять с ним, переполняла восторгом ее сердце.
Салопова захворала. Болезненная, слабая девочка, она почти никогда не ложилась в лазарет; частые флюсы, лихорадку и мигрень переносила терпеливо и на всякий вопрос отвечала только: «Господь сколько терпел, а мы ничего снести не хотим, сейчас ропщем». Но на этот раз лихорадка истощила ее силы.
Салопова осунулась, пожелтела еще больше и ходила совсем молчаливая, и только когда между девочками возникала ссора или несправедливость,
