Салопова подходила к ним и молча становилась возле; слушая упреки, бранные слова, она строго, пристально глядела то на ту, то на другую. Девочки краснели и начинали кричать: «Да убирайся ты вон, Салопова!», иногда даже одна говорила другой: «Пойдемте, медамочка, браниться в коридор, там никто не помешает!» Но Салопова, как тень, пробиралась за ними всюду, и девочки смущались, а затем замолкали или обращались к ней на суд.
– Да ты разбери сама, Салопова, ведь она… – Салопова выслушивала обеих и говорила всегда: «Господь всех прощал и нам завещал не ссориться!» И большей частью ссора кончалась, девочки, ворча: «ханжа эта Салопова», расходились, а потом и забывали о ссоре.
Едва ли хоть одна из класса любила Салопову, с ней никто не ходил обнявшись, никто не болтал по ночам на кровати, но, когда девочка раз упала на молитве и ее, бледную, с закрытыми глазами, унесли в лазарет, в классе вдруг образовалась пустота, а вечером, когда все легли в кровать, тем, кто спал около нее, стало жутко, до того привыкли они видеть ее на коленях перед образом и, засыпая, слышать, как она благоговейно, с чувством шепчет молитвы.
Через два дня после того, как Салопову взяли в лазарет, целая группа девочек пришла ее проведать, вскоре это приняло характер паломничества, приходилось даже чередоваться, каждую побывавшую у нее класс осыпал вопросами:
– Ну, что Салопиха? Что говорила?
– Да ничего не говорила, ведь у нее одна просьба: придешь – читай ей Евангелие, а уходишь – просит не ссориться, да ведь как просит-то, чуть не со слезами!
– Ну и что же, ты обещала?
– Да ты бы видела, какими глазами она смотрит, когда говорит, тут все что хочешь обещаешь.
У девочек появились в карманах маленькие Евангелия, которые, по их просьбе, купил отец Адриан, ссоры стали гораздо реже. Не успеют двое войти в азарт, раскричаться, как третья скажет:
– Ах, Господи, а я сегодня к Салопихе, ну что я ей скажу, как спросит? – И ссора затихала сама собой.
Пробовали девочки носить ей гостинцы, но Салопова тут же при них раздавала все другим.
– На что мне лишнее, не надо, и так дают больше, чем съешь, – говорила она, – ты вот лучше потешь меня, посиди подольше да почитай! – И девочки не только охотно сидели, читали, но даже вынимали за ее здравие просвирки и ставили свечи.,
– Франк, Франк, ступай-ка сюда! – кричала Чернушка, вернувшись после завтрака в класс.
– В чем дело? Чего тебе?
– Ты знаешь, нас больше не хотят пускать в лазарет к Салоповой.
– Ну-у? – Франк присела на парту, возле потеснившихся Евграфовой и Ивановой. – Отчего так?
– Да вот спроси, – Чернушка указала на Иванову.
– Это все каракатица Миндер нажаловалась, говорит, с утра до вечера шмыгают по коридору, мешают ей давать уроки музыки, ведь она с кофульками занимается, ну, говорит, рассеиваются.
– Да с чего это она, ведь никто из нас в музыкальную не заходит. Надо поговорить с Марьей Ивановной.
– Страсть у этой Франк звать их всех по имени и отчеству. По-нашему – Каракатица, а по ней – Марья Ивановна.
– Да ведь пора же нам, медамочки, бросить эти прозвания, ведь мы выпускные.
затянула Евграфова песню, которой дразнили Франк. Франк вскочила.
– И буду, и буду всех звать по имени и отчеству, зато и сама буду Надеждой Александровной Франк, а вы из института выйдете и все останетесь «бульдожками», «чернушками», «свинюшками», «зверюшками».
– А ты – выскочка, в «передовишки» лезешь, – выпалила Чернушка, только недавно усвоившая слово «передовая». Сидевшие девочки расхохотались, повторяя: «передовишка».
– А ты, а вы… – Франк не находила слов и только, блестя глазами, трясла своей рыжей головой.
– А к Салоповой так и не пойдем, – закричала Иванова, заглушая спор.
Начавшаяся было ссора сразу заглохла.
– Нет, пойдем, – упрямо заявила Франк, – я, по крайней мере, иду.
– Да ведь не пустят.
– И не пустят, да я пойду. Ведь опасно только по парадной пробежать да нижним коридором, а уж влетим в лазарет – Вердер не выгонит. Кто со мной?
– Конечно, я! – Чернушка, веселая, ласковая, схватила за руку Франк. – Вместе, да?
И девочки, забыв ссору, уже целовались и строили план операции.
Вечером, в семь часов, когда Билле углубилась на кафедре в какой-то немецкий роман, Чернушка и Франк незаметно шмыгнули из класса, слетели по лестнице, проскользнули мимо швейцарской, пока Яков отсутствовал, так как при случае он мог и наябедничать. Тихонько, едва касаясь пола, промчались по нижнему коридору, где налево шли музыкальные классы, а направо были комнаты Maman, и благополучно появились в лазарете перед очами добродушной толстой Вердер – лазаретной дамы. Обе девочки, едва сдерживая дыхание, присели и объявили, что присланы из класса узнать о здоровье Салоповой. Вердер похвалила девочек за внимание, но объявила им, что больной хуже и доктор не велел никого пускать к ней.
