Франк вздохнула и отошла к своей кровати. Крик Бульдожки разбудил Иванову, Евграфову, Рябову…
– Да в чем дело, кто тут кричит? – голоса стали раздаваться со всех концов – сон отлетел, некоторые девочки начали приподниматься и с любопытством оглядываться.
Франк вскочила и вышла на середину дортуара.
– Медамочки, послушайте меня. Прошу вас, всех, всех, кто не спит. Я не виновата, слышите? – она скрестила руки на груди. – Я не делала этого, не писала. Вы знаете, я ведь не лгунья, я сказала все… я бегала к Салоповой, я посылала солдата за патокой и пеклеванным, я мяукала, чтобы испугать Миндер, но я не писала «Машка дура» и карандаша у меня с собой не было. Слово даю вам, мое самое хорошее слово, вот правда, правда – я не писала,
Надя стояла и открыто смотрела в глаза подруг. Небо яснело, на смену месяцу, скрывшемуся в облаках, показались первые бледные тени утра; проснувшиеся девочки, кто на кровати, кто сидя на своем шкапике, кто стоя босиком в проходе, все смотрели на Франк.
– Франк не лжет, – раздался твердый голос
Шкот.
– Не лжет! Не лжет! Верим! Верим! – послышались со всех сторон голоса.
– Франк, ты милая, – вдруг вставила Бульдожка, высунувшись из-под одеяла, – и я верю, только иди спать!
– Иду, иду, – закивала Франк и в первый раз со времени «истории» вздохнула широко всею грудью. – Спасибо, спасибо вам, теперь я пойду спать, – и девочка с тихим смехом бросилась на кровать.
Снова весь дортуар погрузился в тихий безмятежный детский сон.
На другой день, когда в класс вошел отец Адриан, Нот подошла к нему, рассказала всю «ужасную историю», закончив ее просьбой отправиться к Maman вместе с преступницей.
– Так как же это, Франк? Оно, того, будто и не подобает, ожесточенность и неискренность…
И батюшка, по привычке потирая свои красивые тонкие руки, добродушно уставился на виновную. Франк встала со скамейки и ясно, спокойно, глядя в самые глаза священника, проговорила:
– Батюшка, я вам не лгу, я не виновата!
И за нею весь класс громко, как один человек, повторил:
– Франк не виновата!
Несмотря на протест Нот, на ее уверения, что так приказала Maman, отец Адриан, когда шум несколько утих, сошел с кафедры, положил руку на голову Франк, приподнял к себе ее личико и прямо, глядя в глаза, еще раз спросил:
– Так не виновата?
– Не виновата, батюшка! – и девушка без малейшего смущения глядела ему в лицо.
– Ну, значит, уж я, того, отправлюсь один.
Что говорил отец Адриан, осталось для всех тайной, но происшествие кануло в вечность, Maman стала снова приветлива, Миндер молчала, а класс более чем когда-либо верил в честь своего Баярда.
Через неделю Салопова выздоровела и снова в глазах девочек потеряла всякий интерес.
Прошел Новый год с посещением родных и новогодними подарками, пришло Крещение, накануне которого Салопова в полночь ходила как привидение по классам, дортуарам, коридорам и всюду с молитвой ставила мелом кресты. Почернел снег в старом саду, повеяло весной, под окном громко зачирикали воробьи, настал Великий пост. Старший класс говел с особенным благоговением, почти все давали какой-нибудь обет и строго исполняли его. Ни ссор, ни шалостей не было.
Если сгоряча у кого-нибудь срывалось обидное слово, то она шла просить прощения у обиженной, и та смиренно отвечала ей: «Бог тебя простит». В день исповеди все девочки ходили торжественные и задумчивые.
– Душки, кто помнит, не совершила ли я какого особого греха за это время? – спрашивала маленькая Иванова.
– Ты на масляной объелась блинами… – отвечал ей из угла укоризненный голос Салоповой.
– Правда, правда! – Иванова хваталась за грудь и вытаскивала из-за выреза платья «памятку» – длинную узкую бумажку, на которой отмечала все свои грехи.
Девочки вообще записывали перед исповедью все свои грехи на бумажку, чтобы не утаить чего-нибудь перед священником.
– Салопова, должна я сказать батюшке, что я его лиловым козлом назвала, когда он пришел в новой рясе? – спрашивала тихонько Евграфова.
– Должна, непременно должна, плакать и каяться надо тебе за твое сквернословие.
– Салопова, поди сюда, – молила ее Бульдожка, – у меня есть секретный грех.
Салопова шла с нею за черную доску.
– Душка Салопова, только мне стыдно, ты никому, никому не говори!
– Все равно, Прохорова, там, – Салопова указала на потолок, – все тайное станет явным! Лучше скажи теперь.
– Салопова, мне очень стыдно, нагнись, я тебе скажу на ухо. – Салопова нагнулась. – Вот видишь ли, – шептала Бульдожка, – я видела во сне, что я иду по лестнице в одной юбке, нижней, и босиком, и встречаю Дютака, а он будто, вот как мой папа дома, в халате и туфлях, мне так стало стыдно, я от него, а он за мной, я от него…
– А дальше что?
– Дальше ничего, я проснулась вся в поту, и так мне стыдно стало, ужас!
– У тебя все, Прохорова, шалости на уме. Вот мне всегда что-нибудь возвышенное снится, а ты – в одной юбке перед учителем! Была на тебе кофта?
– Не помню, Салопова, но, кажется, не было…
