Перед заутреней все снова просили друг у друга прощения, умиленные, кроткие, очень голодные, так как постились не в шутку, а по всем правилам. Все ждали с нетерпением благовеста к заутрени; праздничные платья, тонкие передники, пелерины и рукава, тщательно причесанные волосы придавали всем милый, нарядный вид. В пасхальную ночь старшим дозволялось не ложиться; вернувшись от вечернего чая, они сидели группами, расхаживали по коридору, и кто-нибудь беспрестанно бегал вниз по парадной лестнице и приносил известия о том, который час и пришел ли в церковь батюшка.
– Душки, ведь это наша последняя Пасха в институте, – сказала Пышка, подходя к группе, сидевшей у лампы на сдвинутых вокруг табуретах.
– Что-то Лосева поделывает? – вздохнула Вихорева, бывшая особенно дружна с нею.
– Кто последний писал ей? – спросила Екимова.
– Очередная Салопова.
– Салопова! Салопова! – закричали из кружка.
– Да она же не говорит, – отвечала за нее Иванова, – ведь она со Страстного четверга ничего не ест и ни с кем не разговаривает.
– А знаете ли, медамочки, может, она и в самом деле святая!
– Ну да, святая! Отчего же она чудес не делает?
– Тс, тс, что вы какой грех говорите! Вот нашли разговор для Страстной субботы.
– А у кого корзина для Грини?
– У Екимовой! – И десять голосов закричали сразу: – Екимова! Екимова! – другие бросились к ней, прося показать им корзину. А корзина была действительно чудом искусства: простая, лучинная, она была обтянута голубым и розовым коленкором; внутри лежала белая вышитая рубашечка, русская, с косым воротом, черные бархатные панталоны, расшитый шелками поясок, а затем пестрый, шелковый христосный мячик – «писанка» работы Терентьевой – и масса разных «штучек»; все это было сработано, пожертвовано «тетями», державшими свой обет, данный Лосевой. В первый день праздника все ждали своего приемного сына. Лосева, поддерживаемая всем классом письмами, советами, ласками, воспитывала своего брата и справлялась дома с хозяйством как настоящая мать семейства.
– А знаете ли что, медамочки? Ведь мы встречаем славную Пасху. Иванова, запиши-ка в свою хронологию нынешний год; в нем была большая междоусобная война, выигранная рыжим полководцем, и один мирный договор двух враждующих партий.
– Ты, Терентьева, верно, опять что-нибудь путаешь, я ничего подобного не знаю!
– Да ты подумай, Иванова, подумай!
– И думать не хочу, все это глупости! Да и нет никакой новой хронологии.
– Да ты это о чем? – пристали к Терентьевой другие.
– Я говорю о победе Франк над вами в истории с Метлой и о примирении нашего класса с Нот.
– А знаешь ли, Терентьева, – Франк задумчиво посмотрела на запертую дверь комнаты классной дамы, – я ужасно рада, что мы с ней примирились, доктор говорил нашим, которые были в лазарете, что она недолго проживет.
– Да что ты, Франк! – девочки приблизились к ней.
– Верно. Он говорит, что у нее чахотка и что только полное спокойствие даст ей небольшое облегчение, так и слава богу, что теперь ее никто не дразнит и не изводит.
В это время дверь комнаты Нот открылась и она сама появилась в новом синем шелковом платье и белой кружевной наколке.
– Rengez vous, rengez vous, mesdemoiselles – à l’église! À l’église![99]
Первый удар колокола домашней институтской церкви послал эхо по всем коридорам и спальням. Девочки вскакивали с мест, взволнованные, но серьезные, спешно строились парами, и вскоре весь институт стоял в домовой церкви.
– Я особенно, особенно люблю вот эту минуту, – шептала Русалочка, прижимаясь к Франк, когда, обойдя весь средний коридор, «искавшие Христа» остановились на паперти перед церковными дверями, – я верю в чудо, и всякий раз, когда услышу «Христос воскресе», мне так страшно и так радостно, точно вот-вот между нами явится воскресший Христос.
Франк тихонько пожала холодные, дрожащие пальчики Русалочки. Когда хор грянул «Христос воскресе», они первые поцеловались, у впечатлительной, нервной Русалочки по щекам текли слезы.
– Ах, душка, ах, душка, – шептала она, – когда я подумаю, что скоро выпуск и я снова увижу свой Кавказ, я готова плакать и смеяться. Господи, как хорошо!
Из церкви старшие, уже не соблюдая пар, здороваясь с встречными, христосуясь, бежали в столовую, там ожидал их чай, казенный кулич, пасха и яйца; каждая знала, что там, в дортуаре, начнется настоящее разговенье вкусными домашними припасами, но тем не менее голод брал свое, все ели и находили все вкусным.
– М-r Минаев! Христос воскресе! – И Надя Франк, подкараулив инспектора на парадной лестнице, присела перед ним, подавая христосный мячик.
Инспектор, одетый по случаю первого дня праздника в вицмундир, с комическим недоумением держал в руках христосный мячик, не зная, что с ним делать.
– Это ваша работа? Вы такая рукодельница? Прелестно!
Франк молчала, краснела и снова приседала, не имея сил признаться, что она выменяла у Пышки этот мячик на два апельсина и кусок сладкого пирога.
