— Знак появился в одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Моя карьера художника была на пике, я был окрылен успехом и уверен, что весь мир у моих ног. Единственное, что омрачало — отсутствие той единственной, кто могла бы разделить любовь и все жизненные блага. Женским вниманием я обделен не был — к своим сыновьям Первородная более милостива. В отличии от Повилик, мы вольны и не ограничены в плотских наслаждениях, пока не встретим ту, кто пустит корни в нашем сердце и заставит душу прорасти узором на коже. После этого мы вместе до конца — в болезни и в здравии, покуда смерть не разлучит нас.
— Рейнар говорил, — теперь уже вслух произносит Клематис, и мне категорически не нравится, как имя графского отпрыска звучит из ее уст. Но садовники подождут, нельзя спугнуть внимание и зарождающееся доверие между нами. Девичьи пальцы все еще изучают стебель гиностеммы, и от этих прикосновений по телу разливается тепло.
— Она интересовалась старинными манускриптами, а у леди, организовавшей салон, была отличная библиотека. Там, у высоких стеллажей, с книгой в руках в свете закатного солнца я впервые увидел Викторию. Весь вечер не отходил от нее ни на шаг — блистал остроумием и интеллектом, пригласил на танец и набросал первый из тысяч портретов. Но моя избранница оставалась вежливо холодна и притягательно недоступна. Привыкший получать все, я предпринял попытку настойчивого штурма и в темноте алькова почти сорвал заветный поцелуй. Виктория выдала странную тираду о невозможности моих чувств и притязаний. Тогда я решил — дело в ее муже. Но это не выглядело серьезной проблемой — мои предки влюблялись в замужних дам и многократно выигрывали битвы с алтарными клятвами, браками по расчёту и прочими социальными недоразумениями. Непоколебимая верность миссис Ларус поначалу меня заводила, воспринималась как вызов, испытание на прочность чувств. Спустя годы могу сказать — чувства выстояли, но крепость так и не пала. Я преследовал Тори на балах, в салонах и библиотеках. Переехал следом за ней в Париж, завтракал в той же пекарне, гулял по тем же аллеям. В конце концов стал ее мужу если не другом, то хорошим приятелем. А потом у них родилась дочь, и я признал поражение…
Воспоминания уносят меня на вокзал Сен-Лазар в дождливый ноябрь, когда промозглый ветер был единственным провожающим в дальний путь. Почти ощущаю непрошенные слезы, вырвавшиеся на волю под прикрытием капель дождя, слышу звон колокола, возвещающего об отправлении, и протяжный паровозный гудок…. Внезапно память выбрасывает меня из Парижа в залитую кровью гостиную дачи под Петербургом — мертвая Зоя и деревенеющий Бейзил, сжимающий ее в объятиях. Что за…?!
Грудь жжет под ладонью Клематиса. Не заметил, как девчонка погрузилась в транс — губы беззвучно шевелятся, прикрытые веки дрожат. Неоправданно резко и сильно отбрасываю ее руку, запахиваю халат и тяжело грохаюсь на ближайший стул. Повилика смотрит с плохо скрываемой обидой, точно я только что выключил любимый фильм на самом интересном месте.
— Пробираться в чужую голову нехорошо, — бросаю, схватившись за чашку чая.
— Кто бы говорил! — хмыкает в ответ, подается вперед и вперивается в меня взглядом врача, встретившего уникальный случай. — Вы так умираете, превращаясь в пень?
*
Карел отдалился, сомкнул губы в плотную линию, а ладони прижал к груди — ровно там, где из сердца вился черный стебель гиностеммы, и где минуту назад лежала рука Полины. Девушка задумчиво переводила взгляд с собственных подрагивающих от напряжения пальцев на мужчину, замершего черной глыбой по другую сторону стола. Она его больше не боялась. Иногда достаточно один раз взглянуть чужими глазами, чтобы понять и даже частично принять иной мир. Щемящая, раздирающая сердце боль человека, теряющего последнего близкого, еще текла в Полининой крови подсмотренным воспоминанием. Диким, инородным, но при этом ужасающе, нестерпимо понятным.
— Кто его убил? — едва слышный вопрос прозвенел в тишине кухни звоном бьющегося стекла. Девушка думала мужчина не ответит, но тонкие губы выплюнули с горьким отвращением:
— Граф Кохани, — смягчаясь, на готовое сорваться в ответ недоверие, добавил, — не твой импозантный приятель, а его предок — хранитель родовых традиций и моральных норм.
— Каких норм?
— Садоводческих. Орден вольных садовников, не слышала о таком?
Полина отрицательно покачала головой.
— Вот и я до гибели брата о них не знал. Равно как и не догадывался о широкой разветвлённости и удивительном разнообразии нашего генеалогического древа. Потребовалось тридцать лет и Писание твоей прабабки, чтобы начать распутывать клубок загадок и тайн.
Полина слушала, затаив дыхание. Карел говорил размеренно и сухо, подобно профессору, не нашедшему в глазах студентов заинтересованного отклика на изучаемую тему. Смотреть на девушку мужчина избегал, изучая содержимое чашки.
— У Первородной было трое детей — дочь Виктория, сын Карел от барона Ярека Замена и сын Маттеуш от графа Петера Кохани.
— Карел не от Замена. Его отец — художник, мастер MS, — не удержалась Полина.
