— Магия… — сорвалось с подрагивающих от весенней прохлады губ. Колокольчики гиацинтов согласно звякнули. «Какой силы дар способен сотворить подобное?» — восхищение в мыслях возобладало над страхом, а любопытство явно взяло верх над чувством самосохранения. «В конце концов он мог меня убить, пока валялась без сознания. Не бегать же мне в самом деле голой по лесу, развлекая туристов? Но перестраховаться не помешает», — размышляя таким образом, Полина добралась до крыльца, на перилах которых висел пушистый банный халат. Оглядевшись по сторонам, ничего мало-мальски похожего на средство личной обороны девушка не обнаружила. Под навесом веранды стояла только старая деревянная скамья, да у входа притулилась потрепанная метла. Чистоту дощатого пола нарушала просыпавшаяся из разбитого цветочного горшка земля — последствия стихийного бегства через окно. Представив, как она выглядела — верещащая, нагая, прыгающая через подоконник — передернулась, сбрасывая неприятные воспоминания, и быстро нырнула в теплоту объемного халата. На отполированных ладонями перилах обнаружилась старая, потемневшая от времени резьба — большая птица расправила в полете длинные острые крылья.
— Чайка или альбатрос? — Полина задумчиво обвела кончиком пальца линии рисунка, затем шумно выдохнула, подхватила метлу и решительно шагнула в дом.
Первая женщина, проснувшаяся в этой постели, со времен Виктории. Что дернуло меня принести девчонку к себе в спальню, когда гостевая свободна? Отдаленное чувство родства? Ответственность за нависшую над ней опасность? Попытка искупления прошлых грехов? Привлекательность неискушенной юности? Впору обращаться к психоаналитику и довести его до сумасшествия историей полуторавекового безумия.
Клематис красива изяществом нераспустившегося бутона. По-детски припухшие губы приоткрылись во сне, длинные ресницы подрагивают, отбрасывая темные тени на бледные щеки. Ребенок, втянутый в давнюю игру. Цветок, ждущий, когда его сорвут. Учитывая дозу пестицида, очнувшись, соображать она будет туго, хорошо если вообще сможет говорить и ходить. Тем лучше. Если девочка действительно так сильна, как предвещало пророчество, до разговора мы можем и не дойти. В страхе и обычные люди способны на многое, а у этой юной мисс есть все основания меня бояться.
Халлербос пронизан магией — даже туристы ощущают ее присутствие. Обостряется интуиция, душа наполняется светом радости, разум вдохновляется новыми идеями, а мы — повиликовые — здесь и вовсе в родной стихии. Сто лет назад лес стал моим убежищем, а после приютил единственную, за кого я готов был отдать жизнь. Тори обожала этот дом. Не смогла принять меня, но всей душой полюбила дар разбитого сердца. Каждую ночь, проведенную здесь, она снится мне. Извращенная пытка — ложиться в постель, которую любимая делила с мужем, представлять теплоту ее тела в шелке простыней, чувствовать ускользающий запах в складках покрывала, изнывать от желания по той, что давно обвила побегами могильную плиту на Пер-Лашез.
В размышлениях о прошлом пропускаю момент, когда Клематис приходит в себя. Чувствую ее боль, как свою, бедняжка, редкое похмелье оставляет такие последствия.
— К вечеру отпустит, — выдаю свое присутствие, и девчонка подпрыгивает, теряя одеяло, обнажая цветы на коже и маленькую аккуратную грудь. Красиво, хоть и чересчур откровенно для сцены знакомства. А дальше начинается фантасмагория. Девчонка, разумеется, пугается — и меня, и своей наготы, и незнакомой обстановки. Пытаюсь объяснить, что так лучше в том числе для нее, распахиваю шторы, позволяя разглядеть себя и комнату, но добиваюсь обратного эффекта — одурманенная пестицидами начинает козой скакать по кровати, бить хрусталь и верещать. Никаких родовых сил — одна бабская истерия. Деревянный дом врос в землю, молодой хмель уже тянется до окна, старая мебель хранит память годовых колец, гиацинты на подоконнике любопытно тянутся к незнакомке — черпай — не хочу! Вместо этого она ведет себя, как обычная перепуганная баба.
Подходя ближе, чувствую пульс в лепестках на юном теле, ощущаю тягучий магический сок, наполняющий стебель цветка, внутренним чутьем слышу гул рвущейся наружу природной стихии — мощь сдерживаемой лавины, давление магического моря на дамбу человеческой сути.
— Останови меня, — хочу, чтобы она использовала ресурс, показала истинное лицо, применила силы.
Вместо этого девица валится с кровати и принимается избивать ни в чем не повинную и даже не запертую дверь. А стройное, едва прикрытое легким покрывалом тело меж тем борется с остатками яда. Наверно, я бы мог забрать часть, облегчить ее боль…
