— Пора слезать с наркоты, — с этими словами заботливо вынул длинную иглу, введенную в вену на шее у самой ключицы. Стойка с оранжевым ядом с шумом откатилась в сторону. Показатели на мониторах не изменились. Один за другим доктор Керн принялся срывать с тела датчики, закаленной годами медицинской практики волей внушая себе — это пациентка, нуждающаяся в экстренной помощи. Нежность прикосновений и мимолетные ласки неуместны. Обычная человеческая кожа — не бархат и шелк, а эпидермис, не тонкий аромат дикой розы, а запах чистого тела. Но все же с каждым отброшенным прочь проводом Полин будто обнажалась перед ним все сильнее, пока не стала трогательно беззащитной в своей неподвижности и одиночестве. Бастиан сглотнул некстати подступивший к горлу комок — пока он радовался жизни и достигал профессиональных вершин, та, которая открыла ему путь истинного призвания и проросла в сердце, томилась в плену во власти сумасшедших сектантов. Та, которую сочли погибшей. Повилика, которую никто не искал, даже он, одержимый детской мечтой и странными снами. Как знать, может все эти годы она пыталась связаться с ним, приходя во снах, а он слишком долго соображал что к чему.
— Прости меня, Полин. Если бы я только знал… — минутная слабость вырвалась непрошенными слезами. Бастиан сгреб любимую в охапку, отрывая от кушетки, и, прижимая к себе, впился в мягкие губы горьким виноватым поцелуем. Спонтанным, приветственным и прощальным одновременно. Так, давясь эмоциями, целуют любимых, провожая в последний путь — без надежды на ответ, оплакивая утраченную взаимность. Ни о чем не прося, желая только одного — невероятного чуда возвращения жизни для ушедшего за грань, жалея обо всем упущенном и несделанном, растворяясь во всепоглощающем горе. Безнадежно, всеобъемлюще любя, как и все минувшие тридцать лет.
Тонкий, подобный облаку дыхания в морозном воздухе, едва заметный вздох коснулся мужских губ. Дрогнули черные ресницы. Розовый кончик языка облизнул сухую кожу. Шевельнулись, расправляясь, сжатые в объятьях плечи.
— Тебе бы побриться, малыш. Колешься, — низкий грудной голос, хриплый от долгого молчания. Губы в губы, не прерывая поцелуя, наоборот, прижимаясь еще сильнее в ответ, Полин Макеба, Белая роза из Повилик, улыбнулась, открыв глаза.
Сирены взвыли, сметая магию поцелуя, вынуждая действовать, откладывая на потом разговоры и чувства.
— Идти можешь? — Бастиан потянул Полин с кушетки, но девушка не спешила. Левую руку ее по-прежнему надежно фиксировал деревянный капкан — дупло старого пня.
— Не вытащить? — Керн попытался осторожно потянуть — никакого движения, точно кисть срослась со стволом, стала его неотъемлемой частью. — Придется вырубать! — Мужчина решительно схватил стойку для лекарств, прицеливаясь для точного удара по старой и, он сильно надеялся, не самой прочной древесине.
— Стой! — вскрикнула Полин, заслоняя собой пень. — Пиня берем с собой, он мне жизнь спас!
— Пиня? То есть «пня»? — Бас смерил девушку профессиональным врачебным взглядом — вероятно, от долгого молчания речевой аппарат Повилики слегка атрофировался и не позволял нормально выговаривать слова. Сколько еще изменений произошло с ней за тридцать лет? Бастиан продолжал сжимать металлический шест стойки, но крушить старую корягу временно передумал.
— Пинь-инь, родовое имя, его знак. Неважно! Без него не уйду!
— Не факт, что вообще уйдем…
По зову сирены за стеклянными дверьми оранжереи собирались охранники. Во влажном тяжелом воздухе появились едва уловимые сладковатые нотки миндаля. «Нас пытаются отравить», — мелькнула мысль и вторя ей Полин с ненавистью прошипела:
— Дурман! — слезла с кушетки и присела на корточки рядом с пнем, командуя Басу, — накрой нас чем-нибудь, быстрее!
Схватив с кровати покрывало и простынь, мужчина набросил их на девушку и корягу-Пиня. Последнее, что заметил Керн, как смуглый лоб Полин уперся в мшистую кору, а губы беззвучно зашептали, касаясь кривого ствола. «Привязанность к сокамернику в расчет не брал, как и армию дуболомов за дверью», — на мгновение Керн застыл, мысленно проигрывая возможные варианты событий. Вторя мужчине, замер и окружающий мир — не шевелились листья деревьев, не колыхалась от движенья воздуха трава. Несколько мучительно долгих секунд ничего не происходило — только собирались за стеклянной дверью вооруженные, облаченные в броню люди, да густел в воздухе тяжелый, путающий мысли аромат. А затем, одновременно с криком «Не отсвечивай, дурень!», Полин выпростала руку из-под простыни, схватила Бастиана за штаны, потянула вниз, практически роняя на пол. Раздался хлопок, соревнующийся по громкости с сиреной, а следом за ним помещение наполнилось запахом давно не мытого тела и разлагающейся плоти — гигантский фаллос титана распустился во всей своей четырехметровой красе.
— Давненько я не нюхала такого, — рассмеялась Полин, лежа на влажной земле, одной рукой по-прежнему зафиксированная в пне, другой обнимая Керна. На пухлых алых губах играла почти безумная улыбка.
