Шахт и его сотрудники из министерства экономики предпринимали зарубежные турне, заключая соглашения о компенсациях или клиринге с целыми странами. Эти соглашения предусматривали создание общего счета, на который германские импортеры вносили платежи в марках; эти же самые марки получали германские экспортеры в уплату за поставки своих товаров иностранным партнерам. Обменный курс не мог свободно меняться и часто устанавливался заново при каждой трансакции. Эта система, вытеснившая все предыдущие методы расчетов, стала основой почти 65 процентов германской внешней торговли (74). Играя на (1) завышенном клиринговом курсе марки и на (2) покупках, объем которых в денежном выражении превосходил объем продаж (75), Шахт вовлек в такие двусторонние отношения более 25 стран: Латинскую Америку, Балканы, Грецию, Турцию и Восточную Европу — Румынию, Болгарию, Венгрию, откуда Германия получала масличные культуры, семена масличных культур, волокна, соевые бобы, бокситы, нефть, поставляя в обмен металл и вооружение (76), но большей части к вящей выгоде пушечного короля Круппа (77).
И что же делал в это время промышленно развитый Запад, например, Англия и Америка?
Конечно же Британия теперь, когда нацизм созрел, прикладывала особенно много усилий, чтобы как можно лучше и тщательнее его выпестовать. В июле 1934 года, как раз в то время, когда Шахт был увенчан короной экономического диктатора, она заключила с Германией Англо-германское трансфертное соглашение, считавшееся одним из «столпов британской политики по отношению к Третьему рейху» (78). По нормам этого соглашения Третьему рейху разрешалось накапливать значимый избыток в торговле с Британией; этот избыток можно было переводить в свободно конвертируемый фунт стерлингов, каковой нацисты могли использовать на приобретение любых нужных для перевооружения товаров на мировых имперских рынках Британии; главными статьями такого импорта были каучук и медь (/9).
К концу десятилетия нацистская Германия стала основным торговым партнером Британии. Например, в 1937 году она приобрела британских товаров в два раза больше, чем два континента, вместе взятые, и в четыре раза больше, чем Соединенные Штаты (80).
К тому же оставалась эта вечная головная боль с долгами по плану Дауэса и всеми теми деньгами, какие Германия задолжала лондонским банкам, но отнюдь не горела желанием их возвращать. Прикрываясь легитимным предлогом так называемого моратория по долгам, то есть моратория на сделки по кредитам, замороженным в Германии и по которым дебитор был обязан выплачивать только проценты, Британия, несмотря на протесты некоторых ведущих банкиров, отвергавших такое положение как «недоразумение» (81), не только возобновила заключенный в 1931 году мораторий, но и добавила новые кредиты к уже имевшимся, что продолжала не раз делать на протяжении всего периода взлета нацистов (1933-1939 годы) (82).
4 декабря 1934 года Норман авансировал нацистам заем приблизительно в 4 миллиона фунтов для «облегчения мобилизации германского коммерческого кредита»: то есть снова дал денег для расплаты по старым долгам — или, лучше сказать, сделал подарок (83). Не удовлетворившись этим, в полном противоречии с той частью британских интересов, которые настоятельно требовали возвращения германских долгов, Норман ногтями и зубами бился против заключения клирингового соглашения между Британией и Германией: действительно, такой клиринг автоматически направил бы «свободный фунт стерлингов» на оплату долга, и Шахт неизбежно потерял бы драгоценную долю в фунтах, которую он получил на приобретение за границей сырья и других материалов (84).
В лондонском Сити раздавались голоса, говорившие и о других деньгах, не имевших отношения к мораторию; эти деньги Британия одалживала частным германским концернам, таким как, например, «И. Г. Фарбен». Сам Английский банк инструктировал своих служащих открыто не обсуждать эту проблему ввиду ее «конфиденциальности» (85). Действительно, в архивах банка невозможно найти какие-либо свидетельства на этот счет; эти другие дружеские «послабления» могли, однако, быть весьма значительными.
