[Инфляционный] кризис мог возникнуть только после окончательного преодоления безработицы, а этого не произошло до конца 1937-го или даже до начала 1938 года. До тех пор единственными трудностями, с которыми нам приходилось сталкиваться, были трудности с иностранной валютой. Шахт сказал мне, что мы располагали зарубежным кредитом в полтора миллиарда марок, и именно на этом финансовом основании я задумал мой четырехлетний план, который никогда не внушал мне ни малейшей тревоги... так обстоят дела и сегодня [в августе 1942 года], мы не испытываем ни малейшего стеснения в деньгах (101).
26 ноября 1936 года Шахт был освобожден от должности министра экономики и поста уполномоченного по военной экономике; его деятельность теперь ограничивалась управлением Рейхсбанком.
После Kristallnacht, ночи 9 ноября 1938 года, в течение которой по всей Германии оскверняли и разрушали синагоги, Шахт получил от Гитлера последнее предложение, последнюю возможность: он должен был предложить влиятельным еврейским деятелям англо-американских финансовых кругов план эвакуации евреев из Германии — осуществлять общее руководство этим делом должен был Монтегю Норман. В целом план Шахта заключался в конфискации богатства немецких евреев для обеспечения выпуска пятипроцентного международного займа, на который должны были подписаться богатые зарубежные единоверцы германских иудеев: конфискованные средства предполагалось направить на погашение долга. Четверть долларовых поступлений но займу предполагалось использовать на оплату выезда из страны экспатриантов (102).
«Это было отнюдь не идеальное предложение», — признал Шахт (103), но, рассуждал он, это было все же лучше, чем оставить евреев на милость нацистской партии. Несомненно, его план был воровским и вымогательским и послужил объектом издевательства со стороны Рузвельта в Соединенных Штатах и Чемберлена и Галифакса в Британии; за три дня — с 14 по 17 декабря, поощряемые недовольством своих политиков, еврейские банкиры напрягли мускулы и саботировали предполагавшуюся конференцию (104), решив дать отпор и не подчиняться нацистскому шантажу.
Шахт потерпел неудачу, но не был незаменимым человеком: 21 февраля 1939 года он был уволен с поста президента Рейхсбанка. Почетный титул министра без портфеля он сохранял до 21 января 1943 года.
«Nostra maxima culpa» («Наша самая тяжелая вина») — так называлась глава в одной из многих, похожих друг на друга книг, посвященных британскими историками тому волнующему периоду британской истории, получившему наименование «периода умиротворения» (105). «Culpa», «вина», «заблуждение», «достойная сожаления ошибка» — так стыдливо обозначают попытку умиротворить гитлеровский режим, который нельзя было умиротворить никакой доброй волей. В лучшем случае это называют ошибкой. В худшем — постыдным эпизодом, но в любом случае это представляют следствием заблуждения.
Согласно этому мифу, из-за того, что элита вдруг, совершенно неожиданно для себя, обнаружила, что в своей внешней политике она глубоко расколота на несколько непримиримых течений, Британия, исполненная самых добрых намерений, но совершенно ослепленная, оказалась не в состоянии разгадать замыслы нацистов и в результате невольно оказалась отчасти виновной в последовавшей мировой катастрофе. На поверхности британского политического ландшафта действительно появляются реальные фракции, которые мы воочию видим, у этих фракций есть реальные лидеры, они ведут яростную борьбу друг с другом но поводу жизненно важных для империи вопросов. Выгадав на этих политических раздорах — как говорят апологеты британского истеблишмента, — Гитлер и дал волю своим безумным амбициям.
Правда же заключается совсем в ином. Британский истеблишмент всегда был монолитной структурой; разногласия среди правителей, если они и были, касались только политики, но никогда принципов и целей, которые у них всех были одинаковы. Британцы никогда не испытывали сомнений по поводу того, что надо делать с Гитлером. Было очевидно: в нужное время уничтожить его и стереть Германию с лица земли — этого требовала имперская логика. Напротив, прагматический вопрос заключался в том, когда нацисты окажутся настолько обманутыми, что их снова удастся заманить в западню воины на два фронта? Ответ был очевиден: для этого с ними некоторое время надо было потанцевать. И Британия танцевала, выделывая замысловатые па но полу дипломатического бального зала тридцатых годов, кружась самым замысловатым способом,
но в действительности выписывая заранее обдуманную и предсказуемую траекторию.
Тактика, которой придерживалась Британия, предусматривала оживление трех политических направлений — это было похоже на заготовку инструментов различных размеров, чтобы потом, если появится возможность, можно было воспользоваться самым подходящим.
