— Ещё бы, — усмехнулся юноша. — Ты, видимо, много дел натворил, раз бежать пришлось. Как это только за тебя Императрица вступилась, просто чудеса!
— Ты прав, — отозвался Евгений. — Дел я действительно натворил не мало, впрочем, ничего преступного. Не думайте, что помогаете отъявленному рецидивисту. Меньше всего на свете я хотел причинить кому-либо вред.
— Но причинил же? — снова встрял парень.
— Спросите у Бройма, он лучше меня расскажет о моих прегрешениях. А если очень попросите, то он посвятит вас и в свою философию о государственном устройстве, — довольно резко ответил мужчина.
Он скрестил руки ну груди, в его голосе зазвучала сталь, и нахальный юноша больше не лез к мужчине. Через четверть часа машина остановилась.
Когда в салоне погасли лампы, и кромешная тьма навалилась на всех пятерых, Дарх произнёс:
— Дальше не поедем. Примерно здесь нас и будут искать. Устраивайтесь поудобнее, спать придётся в машине.
— Едва ли удастся, — заметил юноша. Он слегка поёрзал, повернулся и, посмотрев на свою безмолвную напарницу, сидящую слева от Раапхорста, подмигнул ей. Кажется, она заметила это. Её губы расплылись в улыбке.
Евгений ничего не ответил на слова старика. Сейчас его мало волновали неудобства: перед его мысленным взором неожиданно возникала Елена.
«Бедная девочка, — подумал мужчина. — Как страшно то, через что она прошла. Остаётся надеяться лишь на то, что её чувства были слабее моих».
Вскоре дождь усилился. Превратившись в ливень, он барабанил по автомобильным стёклам, по металлической крыше, по колёсной резине и создавал такой грохот, что никто не смог заснуть даже на пару минут. Раапхорст продолжал думать, и каждый раз, когда его мысли становились невыносимы, мужчина хотел кричать. Если бы он мог, он бы стремглав выскочил из машины навстречу дождю, навстречу тьме, лишь бы не возвращаться к раздумьям о страшной реальности, о потерянном рае, о потерянной мечте. Это причиняло нестерпимую боль, но Евгений сидел на месте и безмолвно боролся со страшными порывами. Он понимал, что испить эту чашу до дна необходимо.
— Да, в такие ночи как никогда понимаешь, что мир ничего не должен человеку. За окном страшный ливень, на многие мили нет и деревца, а значит, и пищи, но такое отношение к нам весьма справедливо, как вы считаете? — спросил силуэт слева. Раапхорст промолчал.
— Разве я не прав? — снова произнёс Дарх. — Вы так внимательно смотрели сегодня за окно. Возможно, вы чувствуете то же самое.
Только сейчас Евгений понял, что старик говорит с ним, не шевеля губами, мысленно. Всё сказанное слышал только черноволосый мужчина, остальные же ни о чём не подозревали.
Раапхорст не спешил отвечать. Он не знал, стоит ли делиться чем-то сокровенным с малознакомым человеком, но всё же решившись, Евгений мысленно произнёс:
— Я согласен с каждым вашим словом.
— Так и думал. Позвольте поинтересоваться, у вас есть мечта? Хоть какая-нибудь, маленькая, простая? — спросил старик. Евгения удивил это вопрос, но не ответить он не мог.
— Она была у меня когда-то, но сейчас… Всё сгорело.
— Мечта необходима, она даёт право внутреннему миру жить, несмотря на внешний. А что касается пепла… Даже он может стать полезным, — Дарх безмолвно усмехнулся. — Нужно лишь удобрить им землю и ждать чего-то нового. Но что это была за мечта?
— О покое…
— Надо же, как забавно. Простите, но ведь вы так молоды, — вибрации старика звучали протяжно и успокоительно, но иногда перемежались с издевательским звоном. Голос Раапхорста, шероховатый, скрипучий, отдалённо напоминающий расстроенную скрипку, всегда звучал спокойно и слегка настороженно.
— Это правда, — сказал Евгений. — Я молод, но это не мешает мне видеть. Я же сказал, вы правы: мы заслужили ненависть стихии, разрушений, пришедших на смену цветущему саду. Мы призвали всё это сами и продолжаем призывать. Мечтая о покое, я пытался сдерживать этот распад хотя бы в рамках собственной жизни, но потерпел сокрушительное поражение.
— А что вы делали? Помимо мечтаний, конечно же?
— Вы, я вижу, хотите прочитать мне мораль, но у вас не получится. Меня нельзя обвинить в бездействии. Единственное, чего мне не хватило — это везения, — отозвался Раапхорст. — Я честно трудился, пытался дать миру что-то новое. Пытался любить, выстраивать отношения, чтобы в будущем иметь тёплый очаг, жену и детей. Я искренно верил, что у меня может получиться, но не видел главной своей ошибки.
— Какой? — старик слушал внимательно, и в его вопросе слышался подлинный интерес. Он продолжал разговор не из любезности, а потому что почувствовал в словах Раапхорста что-то важное и знакомое.
— Я думал, что мои исследования помогут науке, но в глубине души я, видимо, надеялся выделиться, стать особенным. Подобные стремления ведут к гибели, а не к покою и…
