Серко уже не бунтовал. Ему дали бежать во главе отряда, и он удар за ударом печатал копытами в дорожной пыли походную рысь. Бока и шея у него покрылись пеной, и Ицкоатль скомандовал ехать шагом, чтобы дать лошадям отдохнуть. Потом отряд снова перешёл на рысь — и так до самого рассвета, пока разгорающееся за спиной зарево восходящего солнца не высветило впереди поднимающиеся столбы дыма.
Село Абошар сожгли. Огонь уже погас, но пепелища на месте сгоревших домов ещё тлели. Оставалось только гадать, какой оказалась судьба селян, в одночасье лишившихся всего, что имели.
Впрочем, это скоро прояснилось — выжившие сами бежали навстречу отряду, с плачем и стонами призывая к возмездию. Ицкоатль слушал их жалобы очень внимательно.
Солдаты Бертока не только сожгли деревню — они убили многих поселян, изнасиловали женщин, нескольких девушек забрали для дальнейшего увеселения, и участи пленниц никто бы не позавидовал. Всю ночь пировали на руинах села, и совсем недавно двинулись на юг вдоль границы, к соседнему селу.
— За мной, — скомандовал Ицкоатль, поворачивая коня. — Пленных не брать.
Отряд в молчании последовал за ним. Быстрая рысь не располагала к дружеской болтовне, а события этого утра — тем более.
Пограничные стычки из-за спорных территорий ни для кого не были новостью. Но целью ставили захватить село и получать с него доход, а не уничтожать его, не жечь дотла и не убивать жителей. А солдаты барона Бертока вели себя как на вражеской территории, где камня на камне оставлять не следовало. За это они должны были заплатить своими жизнями.
Они успели вовремя. Люди Бертока только спешились и готовились поджечь первый дом в селе, когда отряд Ицкоатля налетел на них. Всадники рубили чужаков, не щадя никого, но сам Ицкоатль то и дело пытался по привычке действовать мечом как макуауитлем — бить плоскостью клинка, а не лезвием. Но память Саркана требовала иного подхода, и пришлось довериться ей. Скоро Ицкоатль убедился, что рубить и колоть железным мечом гораздо удобнее, чем макуауитлем — он мог не бояться, что хрупкие каменные лезвия сломаются от сильного удара, и от души отдался жару схватки, раздавая направо и налево страшные удары, отрубая головы и конечности. Тех, кто не падал замертво после его атаки, добивали люди Ицкоатля.
Всё закончилось очень быстро: спешившиеся воины ничего не могли противопоставить натиску кавалерии, пусть даже та и была утомлена ночным маршем. Тех, кто пытался прятаться в крестьянских домах, сельчане встречали вилами и косами. Огонь ещё не успел разгореться, и его быстро потушили. К Ицкоатлю подтащили под руки отчаянно сопротивляющегося предводителя напавших.
— Я сын барона Бертока Винс! — орал он, пытаясь вырваться. — Вам всем отрубят руки за то, что вы посмели меня коснуться!
— Младший сын или старший? — уточнил Ицкоатль.
От неожиданности тот даже перестал вырываться.
— Средний, — буркнул он наконец.
— Твой отец плодовит. Уверен, что он родит ещё сыновей тебе на замену, — Ицкоатль взглянул на солнце. Оно ещё не слишком высоко поднялось. — Раздеть его. Догола.
— Да как ты смеешь! — взвился баронский сын.
Ицкоатль соскочил на землю, бросил поводья своим людям. Серко прижал было уши, но целая ночь в пути угомонила его, теперь он хотел только отдохнуть — и только сердито пожевал удила. Увы, удила были совсем не так вкусны, как овёс, которого он не пробовал с вечера.
С Винса быстро сорвали всю одежду и теперь выжидательно смотрели на своего командира, который затеял что-то невиданное. Что он будет делать со знатным пленником? Собирается обвалять в смоле и перьях? Привяжет в таком виде к седлу задом наперёд и отвезёт в город, на потеху жителям Ботонда?
— Привязать к плетню, — распорядился Ицкоатль. — Так, чтобы шевелиться не мог.
Это распоряжение тоже выполнили без раздумий, не обращая внимания на вопли Винса. Тот скоро выдохся и перестал кричать, но угрозами сыпал почти без передышки. Ицкоатль подошёл к нему, на ходу доставая нож из ножен.
— Ты… ты что задумал? — до Винса наконец дошло, что его угрозы тут никого не пугают, и что с ним действительно не будут церемониться.
— Так вышло, что я тоже сын барона, — усмехнулся Ицкоатль. — Мне можно всё, и за это мне ничего не будет. Ты на земле моего господина, пойман на месте преступления, и я поступлю с тобой так, как принято поступать с разбойниками у одного народа, про который ты вряд ли даже слышал… Разведите для нас небольшой костерок вот здесь, — он указал на плоский камень, — и поддерживайте огонь.
— Не смей меня трогать! — взвился над утренним селом вопль, быстро перешедший в нечленораздельный визг.
Ицкоатль совершил своё первое жертвоприношение в этом мире. Конечно, каменным ножом у него получилось бы быстрее, но и железо справилось неплохо. С каждым движением лезвия, снимающего кожу с живого человека, Ицкоатль обращался к богам — и всем существом ощущал отклик принимающих жертву. На мёртвую тишину за спиной он не обращал внимания.
