На одну из встреч с избирателями приехал Невзоров с аппаратурой и потом эта достаточно беспомощная съемка была показана по какому-то из центральных каналов со злобными комментариями Жириновского, для которого, видимо, и делалась.
На выборах, где наши плакаты, конечно, повсюду срывались чаще всего милицией, а подтасовки были так наглы и очевидны, что о них и вспоминать противно, я, естественно, не победил, а занял из десяти кандидатов четвертое место и даже это было удивительно. Победил уже ставший заместителем Лужкова Никольский, сыгравший такую зловещую роль в тбилисской трагедии.
К счастью, у меня дома и у моей матери уцелели остатки частью моих, частью семейных — моих дедов и прадедов по разным линиям, коллекций живописи и археологии и когда становилось совсем невмоготу, я что-то продавал и поддерживал «Гласность» на плаву. В результате у нашего бухгалтера всегда было две проблемы — восстановить после очередного разгрома банковские документы и в отличии от других — не скрывать расходы, а выдумывать источник получения средств. К счастью, новоявленные гайдаровские миллионеры, да и доблестный государственный аппарат зачастую просто не знали куда деть свалившиеся им на голову миллионы и миллиарды. И некоторые без большого смысла начинали «вкладывать деньги в произведения искусства». Милиция по всей Москве занималась скупкой и перепродажей краденного — на всех людных местах стояли машины с объявлениями: «Куплю золото, серебро, иконы, драгоценные камни» — конечно, без всякого предъявления документов. Однажды у меня один из молодых сотрудников «Гласности» — внук коменданта Кремля — украл два старинных (времени царя Алексея Михайловича) трехсвечных серебряных подсвечника, тут же был пойман, сознался, что продал в «машину» на Арбате. Машин было на улице штук пять, следов не найдешь, но через месяц я подсвечники обнаружил с гордостью выставленные на витрине одного из антикварных магазинов. Я даже знал его владельца, без труда выяснил из какой машины им подсвечники продали, и тут же почти с матом «сидельцами» в ней и скупщиками был отправлен выяснять где они служат и искать виноватых на Петровку.
Впрочем, нельзя и сказать, что уже не существовало никаких общественных организаций. Постоянно шла война внутри «Солдатских матерей», куда внедряли все новых и все более управляемых лидеров. В Петербурге подобная организация под руководством Эллы Михайловны Поляковой работала замечательно, постоянно преследуемая и со все уменьшающимся количеством сторонников. «Независимая психиатрическая ассоциация» выживала, я думаю, только за счет того, что была руководима сразу обоими супругами Савенко и в результате почти все решалось дома. Под руководством Самодурова Музей Сахарова и Хельсинкская группа под руководством Кронида Любарского тоже существовали, но как закрытые клубы для «демократической общественности» и ничего не делая.
К этому времени уже несколько лет процветал «Фонд защиты гласности» Алексея Симонова. Иногда в телевизионных интервью его называли председателем фонда «Гласность», на некоторых своих изданиях они нагло писали «фонд «Гласность». Алексей утверждал, что когда он основал свой фонд и именно — фонд, он ничего не знал о фонде «Гласности». В это очень трудно поверить — это было время, когда «Гласность» была не менее известна, чем появившиеся позже «Дем Россия» и «Мемориал». Но Симонов никогда не имел никакого отношения к правозащитному движению и, допустим, в это еще можно поверить. Но Мария Кирилловна — его сестра и тогда заместитель в фонде — говорила мне, что через несколько лет при перерегистрации, она говорила Алексею, чтобы он переменил название, что пользоваться чужим, да еще политым кровью именем — непристойно. Но Симонов отказался переменить название. Что ж, когда-то были откровенно гебешные газеты «Гласность» в Нью-Йорке, Москве и Копенгагене. Теперь появился фонд почти такой же — «Защиты гласности» в Москве и многие считали, что наш фонд «Гласность» — процветает, ведь Алексей был на всех экранах и у него проблем с КБГ, Гайдаром и Ельциным не возникало. Да и заграницей использовать наше имя было очень удобно.
