Тем временем «Гласность» ожидал новый (четвертый уже) разгром. С трудом в начале девяносто четвертого года мы нашли себе новый офис — частную квартиру на первом этаже в доме на Долгоруковской, неподалеку от метро Новослободская. Собрали по домам совсем старый компьютер, едва работавший принтер, остатки какой-то мебели — что-то нам оставили хозяева квартиры: месяца через два удалось в ”NED” (National Endowment of Democracy) — фонде американского сената получить грант в пять или десять тысяч долларов на покупку нового оборудования. Не успели мы его привезти в новый офис, еще даже не все вынули из фирменных коробок, как утром в понедельник оказалось, что офис в один из выходных дней, точнее — ночей, конечно, опять ограблен. Старое наше барахло грабителей не привлекло, а вот все новое оборудование прямо в фирменных коробках — вывезено. Правда, вместе со всеми, в том числе и очень старыми, дискетами от уцелевшего, едва живого компьютера. Что, конечно, было для простого грабежа очень странно. Довольно скоро выяснилось и как был произведен грабеж; квартира, хотя и была частной, но поскольку была на первом этаже в окнах были довольно мощные железные решетки, да и почти все окна выходили на постоянно людную улицу. Лишь одно окно — в маленькой кладовке, но тоже с мощной решеткой выходило во двор общий, кстати говоря, с отделением милиции, которое было в соседнем доме. По следам было очевидно, что был подогнан грузовик и с помощью троса выломана решетка, как раз в этой кладовке. Кто-то туда влез, а потом уже через входную дверь выносили все оборудование. В милиции почему-то никто не слышал шума грузовика, выламывающего мощную забетонированную решетку кладовки, но соседи его видели — решили, что милицейский. Конечно, милиция и не думала заниматься поисками. «Гласность» опять осталась совершенно нищей, без остатков архива, да и в этой, конечно, довольно подозрительной краже было трудно кого-нибудь внятно обвинить. Однако, месяца через два все стало вполне очевидным.
В Москве с конца семидесятых годов одна из известных диссидентских квартир принадлежала Иде Григорьевне Фридлянд — дочери известного историка французской революции, который шел «паровозом» по ежовскому делу историков, сошел с ума на допросах и на Лубянке умер. Ида Григорьевна была судима по какому-то делу, мужем ее был Иван Чердынцев, проведший в лагерях десять лет по делу ВСХон (партии Огурцова). Бывали у Иды Григорьевны очень многие приятели Ивана, бывал Венедикт Ерофеев автор эпопеи «Москва-Петушки», приходил сияющий ослепительной красотой Валера Сендеров автор «Интеллектуального геноцида», бывал и я, очень редко, — приезжая между первым и вторым сроком из Боровска. «Присматривал» за домом по-видимому Денисов (потом закадычный друг Новодворской) — странный и очень состоятельный официант в каком-то ресторане, чьи показания на Лубянке по делу Владимова (автора «Верного Руслана» и представителя в СССР «Эмниси интернейшнл) и его жены еще не были известны. Денисов выпросил у них какую-то зарубежную книжку, сообщил об этом на очной ставке, после чего Владимову можно было сказать — не поедете на Запад, поедете на Восток за распространение антисоветской литературы.
Братом Иды Григорьевны был известный писатель и хороший человек Феликс Светов, уже выступавший в защиту Солженицына, а в эти годы отчаянно боровшийся за освобождение своей жены Зои Крахмальниковой, начавшей издавать в том числе и зарубежом православный, подпольный альманах «Надежда». Когда Феликс со мной «уже опытным» советовался о том, как вести себя со следователем на допросах по делу Зои, я ему говорил:
— Главное, не создавать личных счетов со гэбней. Вы его выругаете, скажем будучи арестованным, а он вас продержит до тех пор в карцере с водой на бетонном полу, пока вы не окажетесь с туберкулезом в неизлечимой стадии.
Но это было почти пятнадцать лет назад, а теперь мы с Феликсом встретились на дне рождения Иды Григорьевны и вдруг за столом Феликс мне начал говорить нечто такое, что по окончании вечера я ушел вместе с ним, чтобы понять все подробности. Вкратце это звучало так:
— Я понял, что ты сам инсценировал ограбление «Гласности», но не стал никому говорить — мало ли какие у тебя соображения.
Постепенно выяснилось, что какой-то близкий знакомый Феликса («молодой драматург») колеся на своем «Жигуленке» вечером по Москве и проезжая по Долгоруковской был остановлен каким-то человеком на улице, который попросил заехать во двор, загрузил коробки с аппаратурой и попросил его подвезти.
— Ведь ты же живешь на Бабушкинской? Туда они и поехали. А я увидел заметку в «Московском комсомольце» об ограблении и решил, что для чего-то тебе это нужно.
