В этом и был простой секрет путча (поэтому не нужен был Силаев и очень удобен бессмысленный Гайдар). На смену хоть как-то защищенным опытным советским аппаратчикам, разнохарактерной партийной верхушке, где все же могли появиться и Яковлев и Бакатин пришли не только 35 % штатных сотрудников КГБ, но еще и 60 % «доверенных лиц», к каждому из которых был свой ключик. Конечно, никто этого не объявлял и очень мало кто понимал весь масштаб перемен. Немногие идейные сотрудники КГБ кое-что узнав о своей организации оттуда уходили и под причитания о разгроме КГБ это был очень удобный процесс очистки КГБ от посторонних, от недостаточно циничных и целеустремленных. Наивный депутат Верховного Совета Ким даже публично покаялся в том, что дал когда-то подписку о сотрудничестве. Менее наивные «доверенные» депутаты дружно его заклеймили (только диссидент Ковалев пытался защищать). Его правда, взяли на невысокую должность в администрацию президента, но как рассказывал он на последней нашей конференции о КГБ, после него никого кроме бывших офицеров туда на работу больше не брали.
Готовя эту (и я понимал, что последнюю) конференцию в поисках докладчиков я говорил с главным редактором одной из самых известных московских газет. Сказал, что буду говорить о «доверенных лицах».
— Это, конечно, правда, но ведь на их поведение контакты с сотрудниками КГБ не оказывали никакого влияния, — торопливо ответил редактор.
Говорил я, так получилось — они сами предложили, — сразу с тремя (самыми либеральными — Сатаровым, Батуриным, Красновым) бывшими помощниками президента Ельцина. Когда я упомянул о теме своего доклада наступило странное молчание, а потом один из них (юрист) с подозрением спросил меня:
— А почему вы именно нам об этом рассказываете?
И я понял — все они решили, что я знаю, что-то лично о них. Но я ничего не знал и просто объяснил, что тема конференции «Участие спецслужб в управлении страной» и я надеюсь, что они все это знают лучше меня и захотят выступить на эту тему.
Но никто не согласился. Сатаров прислал своего заместителя по Transparency International.
Путч закончился возвращением Горбачева из Фароса и гигантским митингом на Манежной площади. Мы стояли с Еленой Георгиевной на трибуне, что-то говорил Горбачев — за его спиной не было слышно. Кажется, что-то сказала и Елена Георгиевна, я, по обыкновению, говорить отказался. Горбачев подошел к нам, наклонился, Елена Георгиевна взяла его за голову и поцеловала в лоб. И даже мне на минуту показалось, что начинается новая эпоха, новая жизнь. Она и началась, но совсем не та, которую все же была надежда.
Осень и зима девяносто первого года — для большинства период недолгой политической эйфории, восторга освобождения от советской власти и все растущего отсутствия всего самого необходимого для жизни — хотя бы элементарной еды, хоть какой-то одежды, даже в Москве то и дело выключавшегося отопления в квартирах. Меня не было в Москве, жена рассказывала как по семь часов стояла в очереди за кусочком масла, остро необходимого для нашей заболевшей тогда дочери. Даже приезжая в Москву я переключался на борьбу за выживание «Гласности» и почти не понимал как достаются даже самая необходимая еда — тяготы жизни в то время на плечах жены и ее матери Зои Александровны, но и у меня в глазах стоит наш кухонный стол, за котором мы сидим впятером, а посередине — небольшая тарелочка с аккуратно нарезанными маленькими кубиками вареного мяса. Я втыкаю вилку в третий или четвертый кубик и слышу голос Тимоши:
— Папа, так мне ничего не останется, — и мы все встаем из-за стола полуголодными.
Сообщение «Е.Г.» от 2 июля 1991 года:
