Федор как сейчас помнил восторженный рёв сотен глоток. Помнил свои и чужие слезы восторга на лицах. Помнил удивительное чувство в душе, словно наполнившее его свежими силами на долгие годы вперед. Это чувство заставляло его и его коллег по опасному бизнесу переносить африканский зной, превозмогать малярию в джунглях Бенгалии, километрами тащить на себе раненых товарищей, без сомнений стрелять в безоружных (ну какое «оружие» из копья? Это ж курам на смех) и почти голых негров, плотнее вжиматься в землю чужого материка, чтобы выпущенные другими бледнолицыми чужаками пули не снесли бритую, испачканную в грязи и крови голову и без пощады класть длинные очереди из пулемета, превращая беззаботную колонну тех, на кого указал командир в кровавые ошметки.
Приказ Российского Императора должен быть выполнен любой ценой! Приказы Российского Императора не обсуждаются! Служба Российскому Императору — высшая честь, доступная подданному Российской Империи! И какое же это на самом деле счастье — чувствовать внутри тот самый, дарованный самим Православным Царем, теплый и уютный шарик света, который вдали от Родины странным образом усилился, напитывая усталые тела и согревая еще более уставшие от крови и испытаний души. Может этот удивительный «шарик» и есть ощущение от пригляда Господа-Бога, которого попросил за своих воинов Помазанник?
Тяжелые минуты на службе в ЧВК казались бесконечными, но пять лет пролетели поразительно быстро, и Федор сам не заметил, что в какой-то момент дослужился до офицерского чина. Прямо перед Большой войной некоторую часть работников ЧВК перебросили в Европу, сформировав под командованием опытных командиров «войска особого назначение». «Особенностей» за три насыщенных месяца перед войной хватило так, что хоть лаптем хлебай — Феде и его отрядам приходилось грабить банки, проводить ликвидации армейских чинов Австро-Венгрии, помогать прибывшим на чужую землю химикам и взрывотехникам изготавливать, собирать и закладывать куда надо смертоносные вещества, а когда Его Императорское Величество все-таки вынудит трусливого Франца Иосифа объявить России войну, стало совсем динамично: вот Федя с отрядом забрасывают гранатами военкомат, имитируют бегство на автомобиле, бросают его в ближайшей рощице и на оснащенных небольшими, но на удивление мощными моторчиками велосипедах быстро делают полукруг, чтобы повторить процедуру на другом военкомате. Когда все силовики и добрая половина жителей городка встали на уши, и работать внутри города стало невозможно, мужики спокойно ушли лесами, не забыв на прощание подорвать пару пролетов железнодорожного моста через реку.
Вздохнув, лейтенант потушил окурок и достал новую папироску. Вспомнился отпуск двухгодичной давности, когда на полянке собралась вся деревня. Гуляли два дня, с драками, братаниями и прочими неотъемлемыми атрибутами настоящего веселья, а Федор находился в смущенных чувствах. Рассказывать о своей специфической службе всем подряд было нельзя, поэтому он пересказывал байки из служебной брошюрки «Сборник для застолий номер четыре», то есть — врал, и от того, что односельчане принимали его рассказы за чистую правду, Феде было даже хуже, чем в той деревне на границах с Матабелелендом, когда он в ужасе смотрел на мертвого негритянского мальчика лет шести. Стрелял-то он во взрослого, спрятавшегося в глиняной хижине, а получилось…
Зато потом, когда на смену большой гулянке пришли камерные посиделки с отцом, дедом и братьями под бутыль мутного самогона, Федор не выдержал и рассказал все, как есть. Рассказывал много часов, пока за окном не забрезжил рассвет. Рассказывал со слезами на глазах, запинаясь и задыхаясь как мальчишка-гимназист на первых своих экзаменах. Рассказывал о сожженных деревнях, о диверсиях, грабежах, собственноручно отрезанных головах, кои для устрашения врагов водружали на копья, рассказывал о сотнях почти безоружных покойников на своей совести. Теплый шарик, так хорошо помогавший ему выполнять царёвы приказы, куда-то делся, и больше всего на свете Федя боялся презрения деда. Он-то честный вояка, «бант» свой выслужил как положено — лицом лицу к врагам, строй на строй, штык на штык — а вот внучек как-то подозрительно похож на обыкновенного разбойника-душегуба.
Когда Федор иссяк, он прикрыл глаза и не заметил восторга и мечтательного выражения на лицах братьев. Не заметил гордой улыбки на лице отца. Не заметил, как сильно в глазах дедах отражается пламя отгремевшей войны. Не заметил, как тихонько плакали сидящие по углам женщины. Не заметил за считанные часы углубившиеся морщины на лице матери и седины, тронувшей ее доселе роскошно-черные волосы. Зато услышал короткую фразу деда, которая подобно разорвавшемуся снаряду разметала отравляющий душу мрак так, что уже и не соберешь даже если очень захочется:
— Ты, Федя, ври-то поменьше, а то вон мелочь со двора дёру даст да тоже в ЧВК проситься будет. Героев, как ты да я — мало, а дураков голову без толку сложивших — как у нас за баней говна.
