Однако с присвоением Евграфьеву милицейского звания подполковника, что было бы для начальника управления минутным делом, Кастрыкин дальновидно не спешил. И в служебном удостоверении Евграфьев олицетворялся как «начальник центра», без скромно умалчиваемого дополнения «тылового обеспечения», в пиджаке, без погон.
Полагаю, посторонним компетентным лицам, поинтересуйся они отсутствием звания в его ксиве, он пояснил бы глубокомысленно что-нибудь о своей туманной принадлежности к органам госбезопасности, придавая документу флер корочки прикрытия.
Словом, мошенник. Но уж куда ему до меня!
Итак, мы якобы сдружились.
Мне приходилось тратить время, деньги и нервы на хождения с этим пустым подонком в рестораны, где он охотно жрал за мой счет, на всякого рода рыбалки и охоты, устраиваемые через мои связи в области, где он, пьяный до одури, гонял прислугу, объявлял выговоры местным ментам за связи с коммерсантами, в честь его, Евграфьева, данные рыбалки и охоты организующими, и даже умудрился провалиться в толчок уличного сортира охотхозяйства, проломив доски напором своей задницы. Отмывали его из шланга в боксе автомойки.
Однако, когда трясущиеся от страха провинциальные начальники выражали ему угодливое подчинение, он охотно менял гнев на милость, загадочно и, как ему казалось, коварно спрашивая:
– Скажите честно: а вам нравится город Ленинград?
Лица, с восторгом и незамедлительно соглашавшиеся подтвердить свою любовь к месту его постоянной прописки, тут же получали индульгенцию за все примерещившиеся ему грехи. Путающиеся в определениях чистосердечные простаки попадали в опалу.
Мне же от души высказывались от нужных и гостеприимных хозяев претензии:
– Чего ты возишь к нам дурогонов? Без них лиха хватает…
Дорога в ад устлана благими намерениями, точно. В два рыбных хозяйства после наших визитов дороги мне перекрылись навсегда. И на начальников тамошней милиции по горячим неформальным вопросам отныне приходилось выпрыгивать через людей из областного ГУВД, некогда дальновидно слинявших туда из нашей вечно бьющейся в судорогах кадровых перемен конторы.
Питерские переселенцы покуда жили в гостинице МВД, оплачиваемой конторой, рассчитывая на безвозмездное получение от государства квартир в столице. На выходные убывали к семьям в свой туманный Питер, опять-таки, за казенный счет, якобы в командировку. А в понедельник в аэропорт неслись черные стремительные машины, дабы перевезти прибывших с северо-запада начальников на место их столичного воцарения, к новым делам, к могучим свершениям, к построению великого будущего страны.
Однажды по нетрезвому, но беспрекословному повелению Евграфьева мне пришлось встречать его в аэропорту, и я уяснил, что не только из нашего, но из многих иных ведомств мчались в эти утренние часы машины на встречу рейса определенного назначения и категории.
Кастрыкин же прибывал на службу, овеянный несокрушимой решимостью, надменностью, и совершенно неуемный в своих инквизиторских инициативах. Личному составу женского пола было предписано являться на работу либо в мундирах, либо в брючных костюмах, по факту обнаружения пивной бутылки в одном из туалетов проводилось служебное расследование, лицам с усами и бородами предлагалось их категорически сбрить. Попал под выговор Шлюпин, недоплативший в генеральской столовой за обед девять рублей и сославшийся на отсутствие в кошельке мелочи.
По деятельности Филиппенко велось скрупулезное следствие. Работу крепкого хозяйственника внимательно изучили, подняв все его договоры с коммерческими организациями, оказывающими услуги управлению, руководство организаций кололи на признания в «откатах» и в послушании к вымогательству. Трясли начальников милиции в области, куда переправлялись деньги и средства в расчете на назначение нашего бывшего тыловика их боссом, дабы тот пришел на обеспеченные материальные позиции. Словом, бушевало празднество карательного заказа!
Недаром по пьянке Евграфьев поведал мне, что у нашего шефа, с его подачи ко мне внезапно подобревшего, на даче под Питером, бывшей загородным домом шефа НКВД их области, отстроенным еще в достопамятных тридцатых годах прошлого столетия, стальные, в полсантиметра, полы. Такие не прогниют. И по таким, кося глазом и закидывая голову дурашливо и горделиво, вещал он, будут ходить люди, что на века.
На века… И где он, этот прошлый хозяин дома, капэсэсовец из бывшего Чека?.. В какой безымянной могиле покоится его простреленный пулей соратников череп?
Внезапно мне позвонил Филиппенко. Спросил, может ли говорить свободно: то есть не прослушивается ли телефон?
– Гони напрямую… – сказал я. – Чего нам терять…
– Я слышал, ты в контакте с новым руководством… – промямлил он. – Договорись, Юра, а то с валидола не слезаю: пусть отстанут, я сдам все дела прокурора известной тебе области и начальника ГУВД. Там страшное месиво! Там такое! Все вскрою, все изложу… Но чтобы отлипли, а? Прошу не за просто так, в накладе не будешь…
– Но там же твой братец в делах…
– Братец… вывернется. Думаю…
– Ну, хорошо…
