За свою военную службу отец получил всевозможные медали, однако он ни в малейшей степени не думал о военном деле и никогда особо не заботился о своих наградах, просто оставляя их лежать на дне ящика. Привыкнув шастать дома в любом месте, где, как мне казалось, я мог бы чем-то разжиться, — особенно наличными, которые мне пригодились бы, — я вскоре наткнулся и на них.
По ходу дела, в них не было ничего особенного, — это просто были медали за военные кампании, вроде тех, что присуждаются кому-то просто за то, что он там был, вроде «Атлантической Звезды»[10]. Только много позже я понял, на что, должно быть, было похоже участие в атлантических конвоях, и насколько мужественным был мой отец и все моряки, которые выполняли эту работу на протяжении пяти лет, когда ожидаемая продолжительность жизни каждого из них зачастую измерялась неделями. Но к тому времени было слишком поздно, чтобы исправить ущерб.
Я нашел ростовщика, который покупал медали. Ну, сказать «нашел» будет, наверно, не совсем верно, поскольку и в самом деле какое-то время искал такого, как он, но как только мы встретились, то стал одним из его самых постоянных клиентов. Я относил медали в ломбард по одной, где владелец давал мне полкроны (12½ пенсов) за каждую. Потом я так и не выкупил их, и, несомненно, когда истек срок их выкупа, они были проданы какому-то коллекционеру. Деньги я потратил, наблюдая за игрой «Манчестер Юнайтед», убеждая самого себя, что медали используются во благо.
Мой отец так и не узнал, куда делись его медали. Вероятно, он думал, что они были утеряны во время одного из дюжины наших переездов, потому что моя мать, в характере которой было что-то от цыганки, постоянно менялась муниципальными домами и квартирами с другими людьми. Она отвечала на объявления от единомышленников, и мы просто менялись домами. Новое жилище всегда находилось в радиусе десяти миль, но мы так часто переезжали, что я иногда забывал, где точно мы живем.
К 1958 году мы находились уже на середине этого жилищного цикла и жили в Уитеншо, — суровом, обширном муниципальном поместье на южной окраине Манчестера. Посторонние считали, что обитатели муниципальных домов в Уитеншо были настолько дикими, что убивали и съедали слабых. Это было не плохо — это было очень плохо.
В те дни, даже в суровых районах, многие семьи из рабочего класса держали в своих домах, как святыню, «лучшую» комнату. Мы не были исключением, сохраняя то, что мы называли «гостиной», хотя места катастрофически не хватало. Вот мы и оказались семьёй из семи человек, втиснувшейся в террасный дом с тремя спальнями. Мне приходилось спать в одной кровати с братом, две мои сестры спали в другой комнате, и мой младший брат, который учился в школе для глухих и приходил домой только на выходные, тоже спал в нашей постели. Дополнительная комната могла иметь огромное значение, но мы заходили в нашу гостиную, комнату на первом этаже в передней части дома, только на Рождество, Пасху или Троицын день. Она оставалась нетронутой — настолько безупречно чистой, что на полу можно было проводить операцию на головном мозге. Между тем, когда мы не находились в постели, мама, папа и все остальные обитали в задней комнате, как та старуха, которая жила в башмаке[11]. Это был полнейший бедлам.
В задней комнате также находилась кухня и большая раковина. У моей мамы была стиральная машина с вальцами для белья сверху, куда она вручную загружала чистую мокрую одежду, и ролики отжимали бóльшую часть воды, которая со свистом стекала в раковину. Затем мама брала влажное, сплющенное белье и подвешивала его сушиться к деревянной сушилке, прикрепленной к потолку, которую можно было поднимать и опускать с помощью веревки, натянутой на шкивы. Чтобы собирать капли, она стелила на ковре газеты. В дни стирки мы все сидели и смотрели телевизор, разглядывая развешенное белье. Все было мокрым, и в сочетании с жаром от угольной печки создавалось впечатление, будто ты находишься в джунглях.
В нашем доме был крохотный задний дворик, половина которого была вымощена какой-то сумасшедшей брусчаткой, а другая половина представляла собой крошечный участок лысеющей травы, примыкавшего к забору, за которым простирались игровые поля начальной школы, в которой я учился. На этом клочке заднего дворика — словом «лужайка» его не удостоить — мы с братьями построили халабуду, которую использовали в качестве штаба банды, набранной нами среди других беспризорников. Иногда мы врывались в школьную лавку и воровали пачки чипсов, а иногда тырили печенье в магазине на углу. Это было не совсем плохо. Мы просто брали друг друга «на слабо», как и положено детям.
