Глаз идола [сборник] полностью

Ханиуэлл внезапно задергался, извиваясь под моим весом, слюна брызгала из его рта, когда он вопил совсем по-обезьяньи. В единый миг он перестал быть безупречным джентльменом и бизнесменом, как его описывал Гилберт. Все его невероятно затратные махинации развалились. Голова негодяя дергалась в мою сторону, словно он пытался укусить меня, и я занес кулак, чтобы лишить его сознания, но прежде, чем я успел ударить, меня отбросило мокрое, упругое, невероятно тяжелое щупальце. Ханиуэлл попытался вскочить, по-прежнему сжимая револьвер, но то самое щупальце, что отшвырнуло меня, обвило его поперек груди вместе с руками — пальцы безвольно разжались, револьвер грохнулся на пол; ноги подонка задергались в воздухе, как у повешенного. А потом золотой ананас вылетел ниоткуда, просто с небес, и снес с плеч голову Ханиуэлла — как была, с выпученными глазами, она полетела на церковный двор, прямо в толпу, начавшую визжать. Осьминог швырнул безголовое тело прочь, будто мусор, и я наблюдал, как оно летит сквозь ветви деревьев до Нью-Чейндж-стрит.

Хлопки и треск, раздавшиеся сверху, заставили меня с ужасом подумать, что снайперы в больших гондолах пытаются убить спрута. Но их ружья били по шарам, несшим сеть, и те лопались один за другим; сеть провисла, а затем упала на мантию спрута, спутав четыре или пять щупалец; свинцовые грузы бухали по куполу. Дирижабли висели вверху так тесно, что закрывали мне небо. Я был уверен, что осьминог обезопасит себя, уцепившись за шпиль собора, может, даже попытается сбросить какое-нибудь из воздушных судов на землю. Однако, к моему удивлению, исполин втянул все свои щупальца в сеть, отказавшись от долгой борьбы.

Два огромных цеппелина стащили осьминога с купола, ужасно медленно — ныряя и поднимаясь, с явным усилием, набрали высоту. Неровно и неспешно они двинулись в сторону реки, пока спрут висел внизу, тихо, как мертвый. Низведенные до статуса простых зевак, мы обеспокоенно следили за происходящим с нашего насеста. Рука Табби уже была в повязке и на перевязи, которые Гилберт выкроил из собственного сюртука перочинным ножом. Табби взмок, силясь скрыть боль от раны. На лице старика отражалась смесь переполнявших его чувств от ран иного сорта: часть его души повисла теперь в сети, проданная за шар китовых выделений и за расходы на гигантское животное, оказавшееся верным, как собака. Лицо Гилберта изменилось, когда я посмотрел на него, и ликующая радость загорелась в его глазах. Осьминог начал подтягиваться вверх несколькими свободными щупальцами, пробираясь по причальным канатам к ближнему дирижаблю, который начал снижаться, потому что на него приходилось всё больше и больше веса.

Помоги ему Бог, подумал я, испытывая одновременно два совершенно противоположных чувства. Дирижабль нес в сети сущего дьявола, но люди на борту не знали о его смертоносной разумности. Мы следили за неостановимым падением воздушного судна; дирижабль, крутясь, валился к реке, гондола съехала к корме, а огромное щупальце, тянувшееся вверх, вверх, ухватило крутившийся пропеллер. В следующую минуту спрут точно разодрал бы дирижабль на части.

И тогда в точке на полпути между Блэкфрайарзом и мостом Ватерлоо, на участке реки, известном как Кингз-Рич, военные перерезали тросы, державшие сеть, и их чудовищный улов полетел вниз. Огромные щупальца заметались, и в небо взметнулся исполинский фонтан воды в качестве прощания. Дирижабли, в том числе и тот, что был помят спрутом, развернулись к Гринвичу; за какие-то минуты те, кто задумывал эту операцию, успели испытать радость успеха и горечь поражения.

Осьминог исчез из этого мира — умирающий бог, опутанный сетью, возможно отравленный пресной водой Темзы, густо замешанной на грязи, извергающейся из стоков Лондона. Сэр Гилберт печально качнул головой и начал произносить скорбную речь, но что он имел в виду, я так и не узнал, потому что в этот момент на балкон ступил первый из королевских стрелков. Он нагнулся, чтобы подобрать упавший револьвер Ханиуэлла, снова выпрямился и спросил:

— Кто из вас мистер Гилберт Фробишер?

— Я, — растерянно ответил сэр Гилберт, постарев сразу лет на десять, словно бремя долгого дня обрушилось на него.

— Вы арестованы за создание опасной общественной ситуации, провоцирование массовых беспорядков, ввоз опасных животных и разрушение собственности, принадлежащей короне. Ваши спутники тоже, — прибавил он, кивая Табби и мне. — Что это, кстати? — спросил он, показывая на шар амбры.

— Ничего, просто картонная жемчужина, — соврал Табби.

— Избавьте их от нее, — приказал офицер одному из солдат, что и было исполнено.

Мое намерение свалить вину на Люциуса Ханиуэлла (мертвецы знамениты своей неспособностью лгать) не встретило понимания.