Глаз идола [сборник] полностью

Мы вышли на узкий балкон, окружавший галерею. За балюстрадой покачивались лоснящиеся щупальца, похожие на ветви мощного ясеня, но с двойным рядом присосок, цветом и формой напоминавших раструбы духовых инструментов. Воздух был теплым, сырым и неподвижным, словно осьминог привез с собой тропический климат древней родины. Табби, отфыркиваясь, словно морж на обретенной льдине, распутав узел, извлек амбровую жемчужину и вышвырнул сюртук наружу — тот полетел к земле, трепеща, словно бабочка. Табби был поглощен делом, и будь прокляты все сюртуки. Его охватила опасная решимость.

Но загремели огромные колокола юго-западной башни, среди них шестнадцатитонный, известный как Святой Павел. Я прижал ладони к ушам, а Табби отшатнулся, едва удержавшись на ногах под оглушительным трезвоном. До конца часа было еще далеко, и это явно была попытка спугнуть осьминога с его насеста. Колокола подействовали слабо — мне стало интересно, услышал ли их исполин; видимых ушей у него не было. Щупальца поднимались и опускались, золотая шишка ананаса проносилась над нашими головами, как маятник. Свесившись за балюстраду и вывернув шеи, мы смогли увидеть гигантскую тушу спрута, застилавшую небо, словно гора с двумя огромными внимательными глазами. Исполин шевельнулся, заметив нас, а мы разглядывали его, и дождь хлестал нам в лица. Он знал Табби, но не знал меня и вряд ли мог уловить, как сильно я за него тревожусь. Однако внезапно спрут повернулся, посмотрел вправо и влево, и его глаза засветились растущим пониманием незащищенности своего положения. Или так показалось мне.

Два цеппелина исчезли — скорее всего, спрятались за куполом. Двигаясь по ветру, они получат свободу маневра, что не могло не тревожить. А малый дирижабль уже оказался почти на уровне шпиля собора и завис на месте, окутанный облаками, серыми от дождя. Спрут, словно ожидая заслуженной кары, поменял позу и воздел золотой ананас, требуя передышки.

Несмотря на звон колоколов, я слышал, как Табби выкрикивает: «Идиоты!», потому что его рот был в шести дюймах от моего уха. Он шагнул вперед, грозя дирижаблю кулаком, широкими взмахами требуя, чтобы тот убрался, и крепко держа амбру левой рукой.

Воздушное судно слегка сдвинулось, подплыв еще ближе, и я разглядел, что в гондоле установлена камера — две, три камеры. Эти идиоты рисковали всем, включая Гилберта, Табби и меня, ради фотографии, хотя, по правде, за нее можно было и умереть. Оглушительный звон колоколов теперь забивал все остальные звуки. Рассредоточенная по улицам и дворам толпа замерла, все глаза смотрели вверх — изюминкой сумрачного полудня стали лазающий по крышам соборов осьминог, его заложник и два дурака, карабкающихся в небеса, чтобы с ними поговорить. Табби поднял амбру, предлагая ее головоногому, отчаянно стараясь привлечь его внимание, но тот смотрел на дирижабль, и глаза его светились жутковатой разумностью.

Воздушное судно, оказавшееся в опасной близости от навершия купола, начало теперь отходить назад. Мне было ясно видно лицо пилота, его расширившиеся при виде спрута глаза, руки на рукоятках рулевого колеса. Аппарат проплыл рядом с нами. Три руки высунулись из окошек гондолы, каждая рука держала поднос на длинной ручке, и каждый поднос был защищен жестяным зонтиком, приделанным к ручке, то ли для спасения подноса от стихии, то ли — если подносы содержали горючие химикаты, что казалось вероятным, — для того чтоб защитить корпус дирижабля, накачанный водородом.

Колокола разом перестали звонить, и в странной тишине мы с Табби бесполезно кричали тем, кто был на борту воздушного судна, чтобы они убирались. Я отчетливо видел камеры на треножниках и сгорбленные тени фотографов под темными накидками. Внутри гондолы трижды быстро сверкнуло — вспыхнули люциферовы спички, которые полетели, словно маленькие метеоры, к подносам с насыпанными химикатами, несколько погасло или пролетело мимо, но некоторые попали в цель. Яркое, белое, шипящее пламя рванулось с подносов, облака дыма вылетели из-под зонтиков. Искусственный свет бросил демонические отблески на осьминога и верх собора, озарил наши с Табби искаженные ужасом лица. Порошок магния, подумал я, без сомнения, смешанный с порохом так, чтоб вспыхнул особенно дьявольским пламенем. Спрут безмятежно и с интересом следил за дирижаблем — вряд ли эти жалкие вспышки могли встревожить существо, обитавшее столетиями рядом с настоящим вулканом, а на стеклянные глаза нескольких камер поглядывал даже с любопытством.

Дирижабль начал разворот — его миссия явно удалась, но случайный порыв ветра резко швырнул его обратно к куполу. И тогда спрут с внезапностью, которая оказалась убийственно неожиданной для всех, кто находился в гондоле, хлестнул золотым навершием, сокрушая хрупкую деревянную гондолу, разнося в щепки руль, прочие детали и рейки.