Вернувшись в палату, Сергей разобрал сумку и с удовольствием обнаружил в ней пару блоков приличных сигарет: сам курящий, Мякишев не забыл о привычках Серова, который просил принести курево знакомых – отец и тетка уговаривали его бросить курить и стали ограничивать «поставки». А как тут не закуришь? Тут и горькую запьешь…
Ночью Сергей проснулся, как тогда, в реанимации, когда появился голый старик – совершенно внезапно, словно его толкнули в бок.
Сосед заливисто храпел. Сквозь верхнюю стеклянную фрамугу над дверью из коридора в палату проникал слабый свет дежурного освещения. На тумбочке стоял недоеденный арбуз и горой лежали бананы. За открытым окном – ночь была душная – неумолчно шумел огромный город.
Серов зажал ладонями уши и подумал: все сходится к одному – его готовят на «выкидон»! Да он и сам чувствует, что болен, иначе откуда бы эти внезапные пробуждения и звон в голове – надоедливый, готовый свести с ума?!
Как дальше жить? Пенсию дадут нищенскую, а на руках двое стариков. Хорошо еще, не успел обзавестись семьей и детьми, а то чем их кормить? Слава Богу, отец не произнес ни слова упрека, но… Как ни хорохорься, как ни пытайся распушить хвост, придется самому себе ответить на самый главный вопрос – сможешь ли ты работать? А если нет, то что ты будешь есть?
Чай пили в беседке, сплошь увитой цветущим плющом, успевшим по решеткам добраться до самой крыши. И от этого там всегда царили тень и прохлада, что особенно приятно в такое жаркое лето. А чай из старинного тульского самовара, попыхивающего дымком, и варенье из ягод собственного сада – вообще наслаждение – какая же беседа на вечерней зорьке без чая из самовара?
Сирмайс подцепил ложечкой в розетке ягоду войлочной вишни, раскусил ее, ощутив, что она даже в варенье сохранила нежный, чуть кисловатый вкус, и выплюнул косточку. Разве все эти новомодные коттеджи за высоченными заборами с телекамерами и сигнализацией, какие понастроили нувориши и принявшие образ жизни криминальных боссов члены правительства, могут сравниться со скромным двухэтажным домиком, рубленным из бруса и облагороженным кусочком подмосковного леса, забранным по периметру в сетку?
Леонид Сергеевич протянул руку и сорвал небольшой бело-розовый цветок вьюнка – в детстве они называли их граммофончиками. Повертев цветок в пальцах, Сирмайс грустно улыбнулся: где оно, его детство, в какую даль скрылось, почему ушло туда, откуда нет возврата? Пусть оно было не всегда сытым, пусть он когда-то претерпел множество унижений, пусть чего-то недополучил, но отдал бы теперь все, лишь бы вернуть его, хотя бы ненадолго. Ведь только в детстве мы бываем безмятежно и лучезарно счастливы, а что нам чего-то недодали или мы чего-то недополучили, начинаем понимать значительно позже, уже повзрослев и набив шишек на лбу, которым пытались открыть двери, ведущие в светлое будущее. Нет, не всего человечества, а в собственное, которое, как мы считали, принадлежало нам по праву рождения в этой стране.
Как же, принадлежало! «Вспотеешь ждать», как любил говорить отец маленького Леньки – человек тихий, болезненный, но желчный и скрупулезно педантичный. На работе его никогда не замечали и поняли, как не хватает Сирмайса-старшего, только когда он умер. Так вот, отец частенько любил вечером пофилософствовать и поучал сына-школьника:
– У нас многое переняли от татаро-монгольской орды, которой платили дань! Думаешь, за триста лет ига они лишь кровь подпортили? Нет, они нашим идиотам свою идеологию правления вживили, вот в чем ужас! Когда на Руси ценили человека? Да никогда! Погляди в свои учебники: как гений, так непременно трагическая судьба. А почему? Да потому, что монголы людей никогда не ценили и не считали: десять тысяч туда, десять тысяч сюда, все они пыль под копытами коня хана! Вот и наши тоже научились орать: «Бабы еще нарожают!» А кто не таков, давай его удавим!
Сына эти рассуждения не слишком занимали, в том возрасте у него возникли свои проблемы, и он плаксиво тянул:
– Пап, меня мальчишки жидом дразнят, а какой же я жид, если волосы светлые?
– Не обращай внимания на дураков, – досадливо отмахивался родитель. – Твоим предком был латыш из преторианской гвардии большевиков. Латышский стрелок! Сначала стрелял в немцев, потом в своих, дальше – в русских, а в конце его самого стрельнули, когда интересы власти переменились. Все, что нам от него досталось, это фамилия.
О преторианской гвардии Ленька тогда не знал, «большевики» были для него пустым звуком, а пацанам, которые его дразнили, он решил набить морду – отец ясно и правдиво ответил: они не евреи! Тогда нечего тут…
