У любой из мормолик, любой из Эриний… вообще – у любой – Геката спросила бы иначе. «Неужели Эрида-раздорница прокралась на ваше ложе?». И истекала бы таинственным туманом, травила бы едкой усмешечкой…
С этой ее подругой можно только прямо – иначе на коварство ответит коварством, и дружеская беседа превратится в сражение на ядовитых кинжалах упрека. Можно – только просто, иначе из-под твоих ног вырвутся неприметные плети плюща ответной язвительности.
Подползут, задушат.
Персефона передернула плечами. Вздернула нос, вызывающе осмотрела себя в зеркале.
- Да, ссора. У супругов бывают ссоры, знаешь? Можешь отправиться на Олимп и убедиться. Ему следует сказать спасибо за то, что я, наподобие Геры, не колочу посуду с воплями или не истребляю его смертных отпрысков…
- Потому что у него нет смертных отпрысков, - отметила Геката, скользя взглядом по обугленным стенам и дымящимся подушкам: уж она-то знала, как может полыхнуть царская ярость. – Может быть, не одному ему нужно быть благодарным…
- Да, конечно! Принимай его сторону! От всех подземных только и слышу: как я должна быть ему признательна. За похищение! За четыре месяца!
Если она поминает похищение – это плохо, понимает Геката. Только бы не до Минты…
- За Минту!! За суды! За каждый день здесь… За все его… интриги, недомолвки, вечные игры непонятно за чьими спинами!
Персефона не кричит. Коротко выплевывает фразы (стрелы? дротики? метательные ножи?), и в глазах разгорается зеленое пламя. Тонкие пальцы судорожно сжимают черепаховый гребень, отделанный серебром. Щеки белеют, резче очерчиваются скулы: статуя, ударь – ушибешься…
Гекате хочется тяжело вздохнуть, но при царице – нельзя. Не говорить же владычице: «Ты старалась. Ты очень старалась. Старайся дальше, потому что в голосе у тебя все еще – отзвуки обиды ребенка: почему он уходит? почему ничего тебе не рассказывает, не посвящает в свои замыслы? почему не сидит возле тебя все четыре месяца, что ты здесь?»
- У Владыки много хлопот, - получается не мягко – насмешливо. Правое тело устало прикрывает глаза – можно… - Куда он отправился?
- Хочешь сходить за ним? – бьет насмешка в ответ. – Уговорить, привести назад во дворец? Я не знаю, где он, может, уже на поверхности, в этом своем шлеме. Знаешь, наверное, я заведу себе любовника. Этот Адонис очень красивый мальчик…
Владычица говорит еще что-то: об Афродите, о том, что раз красивый – почему нет? – о том, что сколько можно уже бесконечно дожидаться этого…
Трехтелая не слышит. Трехтелая прикрывает глаза – все глаза – и душит, топит, втискивает обратно в грудь поднимающийся изнутри крик: «Дура! Дура!! Что ты стоишь?! Что ты торчишь здесь, я тебя спрашиваю?! Беги же за ним, лети…»
Крик трепыхается и желает прорваться наружу, тогда Трехтелая баюкает его внутри, как капризного младенца. С переменчивой усмешной нашептывает: ну, куда ты собрался? Это еще не сейчас, это еще никогда. Никогда-никогда…
- Я отправлюсь в свой дворец, моя владычица. Приготовлю успокаивающее питье. И попытаюсь увидеть в дыму своих гаданий – когда…
- …он вернется? Да какая разница – когда, - обиженное движение плечом. – Оставь меня, я хочу быть одна.
Трехтелая скользит прочь, вполне довольная своей ложью. Вдыхает яд болотных испарений Стигии – воздух родины. Прячет лицо под вуали – под вуалями не рассмотреть лжи.
Она не будет гадать на Владыку. Не сегодня – может, в более удачный день…
Потому что когда она пытается – он уходит.
В разноцветных дымах трав. В глубине сотни зелий. В знаках костей, лепестков, в полетах птиц и шепотах перекрестков – бесконечно, год за годом, одно и то же…
Он уходит, шатаясь, сбрасывая с себя доспехи в разводах от ихора, и добредает до серебристого тополя над черной водой, и долго сидит там, шепча что-то, а потом оборачивается и смотрит, смотрит – и это взгляд того, кто вышел за грань, одному ему видимую грань, и нет слов, которые вернули бы его оттуда.
Он уходит, ступая с гордо поднятой головой, чтобы сесть на золотой престол, освобожденный заговорами недальновидных братьев, и побледневшие олимпийцы склоняют колени перед новым Владыкой.
Уходит незаметно, надев на себя шлем и бросая из пустоты таинственное: «Хочешь – исчезну?»
Уходит в славе, не двигаясь на деле никуда, просто сидя на троне, и его лицо становится отражением мира – холодное и коварное, с отблесками золота в черни глаз.
Геката меняет компоненты – чтобы увидеть: он опять уходит, только другим способом.
Иногда кажется – он смеется над ней, проклятый Кронид. Будто хочет противопоставить ее упрямому: «Никогда!» - собственный мотив: «Будет. Будет. Будет…»
Будет ли, враг мой?
- Да, - говорит Нюкта. И крепко стискивает посеревшие губы, глаза – ярче звезд и глубже Океана - темнеют от предвкушения. – Его нет во дворце. Наверное – он на Олимпе. Какая-то из Эриний сказала, что видела Гермеса. А мой Гипнос…
А твой Гипнос натворил дел, устало думает Геката. Усыпил Громовержца по просьбе Геры. Не ведая, что стоит за невинным: «Это сюрприз для мужа…»
