В обычный, ничем не примечательный покой. На стенах – ковры, чуть потускневшие от времени, но готовые поведать всем и каждому сценку-другую из жизни славных олимпийских богов. Безыскусный деревянный стол, прикрытый тканью, на столе – круглая плошка меда, и в глубокой чаше – отвар из трав. Тонкая, с любовью сделанная руками неизвестного мастера колыбелька, из которой несется чуткое сопение.
В кресле у колыбели поместилась женщина за вышиванием – тихо напевает за работой, и все новые огненные цветы раскрашивают уже почти готовый гиматий. По временам опускает руки, задумчиво взглядывает в угол – и тогда пламя вытягивает шею: что там?!
Панцирь, сброшенный давным-давно за ненадобностью. Стоит, прислонившись к стене, копье – шепчет: «Все битвы кончены…» Рядом, на низком столике, должен бы лежать шлем, но его нет – потерялся, наверное. Женщина примолкает, глядя на столик, но из колыбельки слышится просительное: «А-а-а?» - и хозяин дома, присевший на корточках перед очагом, тихо говорит:
- Что ты? Пой дальше.
И протягивает руки к огню – и огонь радостно тянется тонкими пальчиками навстречу.
- Ты полюбил смотреть в огонь, - звучит в ответ.
- Огонь приносит надежду.
- На что надеешься ты? И что хочешь рассмотреть в нем?
Воин – бывший воин не отвечает. Он вглядывается в пламя так, будто хочет узреть в нем истину, но пламя только отмахивается охристым платком: да какая тебе тут истина?! Хочешь – могу рассказать сказку. О глупой маленькой богиньке, которой так хотелось греть, греть, греть…
- Пой, - просит воин жену, глядя на свои согревающиеся руки.
Сказки легче слушать под тихое, мирное, домашнее пение.
Небо над головой бугрилось непропеченным пирогом. Бурым, с вылезающей начинкой, с ржано-кровавой корочкой.
Из небесного пирога медленно, по капле сочился сок: тревога пополам с предчувствием.
Уран подрагивал: ему не хотелось быть сожженным дотла. Раздернутым на мелкие шматки двумя великими армиями ему тоже не хотелось.
Гестия чувствовала себя ненужной. Как всегда, когда начинались большие битвы. Остальные богини собирались в бой: Гера делала пробные выпады мечом, Афродита пыталась увидеть свое отражение в щите, искусно кованном нелюбимым мужем… В покое смешались мужчины и женщины, бряцали оружием, забыв о различиях, превращаясь в одного, многоликого и бесполого воина, сосредоточенного перед битвой и не помнящего, что есть жизнь.
Пламя на ладошке обиженно прыгало – угрожало вот-вот погаснуть.
Гермес, влетевший в зал впопыхах, задел вихрем своих сандалий – извинился.
- Драконы! – зазвенело и запрыгало по залу, отражаясь от доспехов. - Вдвое больше, чем доносили!
- Ну, Тартар под хвост таким разведчикам! – разочарованно бухнул Посейдон.
- Одноглавки? – деловито и цепко спрашивал Зевс. – Нужно выяснить, что за твари. Из-под земли или с запада? Послать еще разведчиков…
- Мы возьмем этих тварей на себя, - красуясь, говорила Артемида. – Брат! Ты помнишь Пифона?
Красавчик-Аполлон рассмеялся откуда-то из глубины комнаты – нервозно, но приятно.
Гестия даже подумала устало: может, уйти? Все равно, ей – не с ними. Она не умеет сражаться, она не может помочь – ничем. Сидеть в опустевшем дворце, откуда все они уйдут на последнюю битву, поддерживать огонь в очагах – чтобы они не выстыли к приходу победителей (хотя неизвестно – кем будут победители). Готовить травяные отвары для раненых, успокаивать плачущих от испуга нимф…
- Горит, - сказал он, подходя. Выбрался из предбитвенной сутолоки, презрительно бросив кому-то по пути: «Позже, не облезете».
В черном доспехе – еще без своего шлема, внушающего ужас, потому что шлем был у разведчика-Гермеса. Опоясанный мечом – но еще без нового щита, на котором выкована россыпь гранатов – знак крови и слез, знак Коркиры, долины, засеянной детскими телами по приказу Крона…
Гестия не видела Коркиры. Только слышала, как Гера, глотая пополам нектар и слезы, клянется не оставить от Кроновых ублюдков пепла. Только согревала дрожащую Афродиту. Только сегодня утром носила отвар Посейдону – чтобы у того в бою не болела голова от выпитого в попытке забыться вина.
Деметра провела вчерашний день с дочерью и вырастила гранаты – алые плоды на месте умершего страха. Страх во плоти поместил эти гранаты на щит.
Смотреть на брата было больно. Когда так стало? Когда узнала, что его, кроме всех его прочих прозвищ, зовут Гасителем Очагов? Может, раньше. Она так старалась согреть его, хоть чем-нибудь: встречей с матерью, объятиями, песней, смехом – но холодом веяло все сильнее, Гестия знала это ледяное пламя, имя которому – война.
Гестия понимала, что ее брат становится убийцей надежды.
Гестия рыдала от бессилия – и прятала красные глаза от него, и знала, что он видит.
И начала даже чувствовать облегчение от того, что он с ней не заговаривает.
