– Здесь, я думаю, речь скорее о призраках.
– Объясни почему.
– Во-первых, эта непонятная форма: наполовину ноги, наполовину ботинки. И потом, название: картина называется “Красная модель”. Это не вяжется с тем, что мы видим. Красного нет в помине, только холодные цвета. И почему “модель”? Ботинки, обрастающие плотью, пустые. Но название заставляет думать, что в них все-таки кто-то или что-то есть. Вот я и говорю: над всем этим витает призрак.
Чтобы приободрить внучку, Анри хорошенько потрепал ее буйную шевелюру.
– Я тебе сделаю то же самое, – пригрозила Мона.
Анри наклонился и дал ей растрепать свои волосы. С торчащим надо лбом хохолком он стал похож на клоуна. Мона прыснула.
– Призраков прогоняют смехом, – шепнул ей на ухо дед.
Об этом замечательном методе, который не очень-то вязался с внешностью такого солидного, серьезного господина, как Анри Вюймен, он узнал из чудесного мультфильма Миядзаки “Мой сосед Тоторо”. Там в самом начале семья переезжает в давно пустовавший дом, и отец учит двух своих дочек разгонять нечисть смехом, пусть даже напускным. И это действует: тени разбегаются.
– Призраки, или фантомы, населяют наше детство, – сказал Анри. – Они любят притаиться в темном углу подвала, в кроне дерева на плохо освещенной дороге, даже в таких безобидных предметах, как покрывало, шляпа, а то и рисунок на обоях или слив в ванне. “Фантом” – слово того же корня, что и “фантазм”, продукт нашей фантазии. По мере того как мы взрослеем и лучше понимаем, как работает воображение, фантомы постепенно превращаются в фантазии.
Анри хорошо знал, что этот способ прогнать призраков помогает успокоиться и избавиться от страхов, например, позволяет заснуть, когда ты один дома. Но знал он и то, что, когда призраки исчезают, наступает некоторая опустошенность, потому что вера в сверхъестественное и страх перед ним гарантируют очень сильные переживания.
– Это изображение – не совсем страшилка. Скорее, дурной сон, неприятное наваждение. Что ты скажешь о почве снизу и заборе сзади?
– Скажу, что площадка с мелкими камушками похожа на прыщеватую кожу. – Она брезгливо сморщилась. – А сучки на досках похожи на глаза. О, Диди! – Она хлопнула себя ладонью по лбу. – Я вспомнила: в Лувре на натюрморте Гойи я тоже видела огромный скользкий глаз на куске мяса!
– Отлично помню. Кстати, Гойя сильно повлиял на художников-сюрреалистов. И они не хуже, чем их великий предшественник, владели художественной техникой. Писали маслом, как старые мастера. Посмотри, как точно изображены анатомические подробности: на ногах выступают трепещущие вены. Именно эта точность вызывает странное, тревожное чувство. Полная достоверность в сочетании с несуразностью заставляет содрогаться. И все, даже камушки и сучки, поражает наше воображение, вернее, будоражит наше подсознание.
– Приехали! Опять это подсознание!
– Вот-вот. Сюрреалисты считают, что именно подсознание питает “подлинное мышление”. И наоборот, все рациональное и разумное, все, что относится к приличиям и морали, их не интересует. По их мнению, область повседневности, в которую погружается наш ум, должна перекрываться другой, более глубокой…
– Да-да, той, куда мы попадаем во сне, – перебила его Мона, вспомнив урок “Роз под деревьями” Климта.
– Образ настолько нелеп, что в нем сквозит сарказм. Впрочем, сам Магритт говорил, что это намек на процесс изготовления кожаной обуви. Ее делают из дубленой кожи. И вот мрачная шуточка на эту тему. “Красная модель” полна черного юмора.
– У меня во сне все всегда бывает четким и образы очень яркие, но в то же время они быстро ускользают, потому что они какие-то неоконченные. Магритт, я чувствую, тоже видит сны, где все четко, похоже на реальность.
– То же самое говорил кинорежиссер Альфред Хичкок. Смешно снимать сцены сна в кино на мутном фоне, считал он. И для своего фильма “Завороженный” заказал Сальвадору Дали “четкие”, как ты говоришь, декорации. Чтобы сны смешивались с реальностью – вот чего добивались сюрреалисты. Чтобы, когда мы с тобой заняты самыми обычными, повседневными вещами – ходим, едим, дышим, – мы на каждом шагу сталкивались с причудливыми образами из сновидений. Чтобы буйство подсознания постоянно врывалось и выплескивалось в сознание. Таким образом они изобрели новый мир, которым правят поэтические галлюцинации. Там наша жизнь проходят в снах.
Мона показала пальцем – выразить свою мысль словами у нее не получалось – на переходную зону в несколько сантиметров на каждом ботинке, между коричневой кожей обуви и розово-телесной – человеческой, между живым и неживым. Кажется, тут тьма переходила в свет или, если смотреть снизу вверх, свет – в темноту. Здесь была сконцентрирована магическая сила картины, Мона почувствовала это инстинктивно. Магритт изобразил сочленение верхней части щиколотки и нижней – ботинка как смешение света и тьмы. Эта зона также служила метафорой постоянной взаимопроницаемости двух состояний мозга: бодрствования и сна, сна и бодрствования.
– Слушай свое подсознание, – сказал Анри, – слушайся его.
– Слушать или слушаться, Диди?
