На этот раз Анри ничего не ответил. А у Моны на лице отразилось сомнение. Она, как всегда, была склонна не доверять себе и боязливо ждала приговора.
– Так кто же выиграл суд, Диди?
– Ты. Вернее, Бранкузи. В ноябре 1928 года судья вынес решение. Он заявил, что нет оснований не признавать “Птицу в пространстве” произведением искусства. Значит, Соединенные Штаты проиграли. Суд также опроверг утверждение о том, что обязательно должно быть сходство между символическим произведением и означаемым предметом. Выступавшие в суде свидетели защиты Бранкузи выдвигали те же доводы, что и ты.
– Знаешь, я думаю, Бранкузи потому хотел вырасти, как большое дерево, и выразить идею полета, что всегда стремился смотреть ввысь. Смотри ввысь, Диди, смотри ввысь!
Ну, наконец-то! Первый раз в жизни Мона сама, естественным образом извлекла урок из того, что услышала, и искренне призвала следовать ему своего деда. Анри понял, какое грандиозное изменение происходит на его глазах, и у него захватило дух.
– Смотри ввысь! – восторженно повторяла Мона.
Да, он посмотрит ввысь, чтобы увидеть будущее. Анри обнял Мону за талию и изо всех сил поднял ее на вытянутых руках. Она парила в пространстве, как птица. А Анри Вюймен смотрел на нее, смотрел ввысь.
В досуговом центре Мона проводила много времени одна, погруженная в свои мысли. Ей вполне хватало общения с собой, но вид у нее был несколько отрешенный. Однажды после обеда она села в тенечке под большим каштановым деревом. Открыла красную тетрадь, перечитала свои заметки об автопортрете Рембрандта с наставлением познать себя и вдруг расплакалась. Она все время думала о своей бабушке. И тут трое девчонок, которые сидели на соседней скамейке, принялись с подростковой жестокостью, пожалуй не уступающей жестокости взрослых, насмехаться над ней и дразнить ее плаксой. До сих пор Мона никогда не обращала на них внимания. И теперь поначалу старалась делать то же самое. Отчасти потому что побаивалась. А еще потому, что была занята воспоминаниями о самом прекрасном в мире.
Однако через несколько минут унизительные выкрики стали раздражать ее, и слезы высохли. Она подняла голову и посмотрела прямо на девчонок.
Такого они не ожидали, и одна из них, видимо самая главная, крикнула:
– А ну, не пялься!
Мона по-прежнему неотрывно смотрела на нее.
– Не пялься, говорю! – повторила девчонка со злобной гримасой.
Мона и не подумала отвести взгляд. Вне себя от гнева, обидчица как заведенная повторяла свое требование. И все зря. В конце концов она не выдержала напряжения и, как ни смешно, вдруг расплакалась. Подружки тут же подняли ее на смех. Теперь “рёвой” и “нюней” стала она сама. А Мона махнула рукой и дружелюбно сказала:
– Да ладно, ерунда, забудем…
Забудем так забудем.
Перед очередным визитом в Бобур Анри спросил, правда ли Мона, как обещала, пересказывает усвоенные уроки своей собачке. Мона заверила его, что так и есть, и, пользуясь случаем, кое о чем попросила:
– Если мне очень нравятся в музее картины с животными, то животным, если бы их пустили в Бобур, понравились бы картины с людьми! И как мне интересно смотреть на чудных зверюшек, так им должно быть интересно смотреть на чудных людей.
Что ж, пусть будут чудные люди, подумал Анри и привел Мону к картине “Мать” Ханны Хёх.
