На прошлой неделе Мона, чтобы испытать терпение деда, молча выстояла чуть не час перед крестом Малевича. Однако это длительное упражнение закалило ее, так что теперь она, уже не чувствуя, что ее принуждают или испытывают, долго созерцала картину.
– Джорджия О’Кифф родилась в Соединенных Штатах в 1887 году, – начал Анри. – Тогда это была совсем молодая страна. Огромная, переживающая экономический и культурный расцвет. Мать Джоджии была венгерского происхождения, отец – ирландского. Ее учителем в Нью-Йорке был Уильям Меррит Чейз, самый знаменитый художник того времени, настоящая звезда, но он полностью оставался под влиянием художественных представлений Старого Света, в частности импрессионизма.
– Учителей мы, конечно, любим и почитаем, но наступает срок, когда пора перестать числиться их учениками. Наверно, Джорджия О’Кифф это поняла, – сказала Мона.
– Да. Она отказалась от всего, чему научилась, и решила начать все сначала. Она принадлежит к тем немногим художникам, которые открыли и выразили американский дух. А что это, по-твоему, такое, Мона?
– Ну-у… в Америке все огромное: пустынные равнины, обширные озера, горные цепи, высоченные небоскребы в Нью-Йорке. Да, вот именно это: в Америке все огромное!
– Вот Джорджия О’Кифф все это и писала: и гигантские города, и богатую природу с ее бескрайними далями. Она художник и городской, и сельской Америки, и ее картины в полной мере отражают безмерность этой страны.
– На этой изображена скорее природа, чем город.
– Да, это несравненное озеро Джордж, раскинувшееся у подножия горного хребта Адирондак. Его часто писали американские художники-пейзажисты XIX века, которые тоже были в своем роде первопроходцами. Они осваивали новые, дикие территории, воспевали их в своих картинах и показывали Соединенные Штаты новым Эдемом. Так что Джорджия О’Кифф продолжает эту линию, только озеро Джордж, черный горный массив у его берегов и небо над ним стали тут неузнаваемыми, абстрактными. Превратились в цветные полосы. Но благодаря изгибам и цветным переливам эти полосы похожи на мягкие складки парчи, на горячие волны.
– Природа превратилась в ласковое касание, – прошептала Мона и вдруг впилась ногтями в ладонь деда.
Ему стало больно, и эта боль пробила брешь в его душе. Возможно, потому что сближение природы с лаской разбудило в нем память о первых детских чувствах, первом упоении теплым ветерком или весенним запахом. Если Анри когда-нибудь и погружался в эти давние воспоминания, то с тихой грустью. Как странно думать, что когда-то ему было столько же лет, сколько Моне! И как невероятно, что когда-нибудь ей будет столько же, сколько ему сейчас! Как он думал и говорил в десять лет? И как будет думать и говорить она, когда ей будет в десять раз больше, чем сейчас? Краски Джорджии О’Кифф вдруг запылали как угли. Природа превратилась в огненную ласку.
