От этого странного разномастного изображения исходила глухая скорбь. В нем чувствовалось что-то тоскливое, унылое, особенно в маленьких поджатых губах и в скудных красках: размытая акварель фона не гармонировала с тусклым лицом.
– Ну, Мона, скажи, что ты видишь, – мягким задушевным тоном спросил Анри.
– Прежде всего вижу маску. По идее, она надета на лицо… Но левый глаз и подбородок вырезаны из журналов и, кажется, наклеены поверх маски. Что тут сверху и что снизу? Невозможно понять. Так что… трудно сказать…
– Маска – конечно же, очень важный элемент. И тут надо сказать то, чего ты еще не знаешь об историческом фоне. Ханна Хёх – немка. Она родилась в 1889 году и входила в число тех художников начала XX века, которые увлекались экзотическими культурами: например, народов Африки и Океании. Ханна Хёх любила посещать этнографические музеи, где выставляются различные предметы быта и культа. Мало того, она вырезала картинки с этими предметами и накладывала их на изображения женских тел. Вот как здесь: портрет беременной женщины – беременность показана как выпуклость под грудью – совмещен с маской индейца племени квакиутль. Во времена Ханны Хёх многие стали по-новому смотреть на подобные предметы, долгое время считавшиеся чем-то недостойным внимания. Поэт Гийом Аполлинер и художник Пабло Пикассо, о котором мы с тобой скоро поговорим, не переставали восхищаться этими статуэтками, украшениями, утварью. Все это называлось примитивным искусством. И Ханна Хёх, и Аполлинер, и Пикассо хотели показать, что разделение на “дикое” и “цивилизованное” искусство нелепо. Ханна Хёх во время Первой мировой войны жила в Берлине и хорошо понимала, к каким катастрофическим последствиям привел технический прогресс. К несчастью, этот опыт человечества не помешал тому, чтобы спустя двадцать лет вспыхнула новая война. Первая мировая оказалась не последней.
– Я знаю, что на этой войне у многих солдат были изуродованы лица осколками снарядов. Их так и называли – разбитые морды.
– Да, и этот портрет, пожалуй, напоминает такую морду: он состоит из отдельных склеенных кусочков.
Мона очень любила дедушку и давно перестала замечать, что у него самого на лице шрам и нет одного глаза. Однако невозможно было не задуматься об этом теперь. Как именно Анри получил ранение, она не знала, дед об этом как-то не распространялся. Фиолетовый рубец через все лицо не казался Моне уродливым и ничуть не портил ее чудесного, славного деда.
