– Ханна Хёх ненавидела войну, она задыхалась, чувствовала себя словно в тисках, рвалась на свободу. В Германии царил ужас, страна была наводнена инвалидами, потерявшими в боях руки или ноги. Вид этих навсегда искалеченных людей потрясал воображение. Зрелище страшное, но было в нем, жутко сказать, что-то абсурдное и даже смешное.
– Смешное? Как же можно смеяться над страданием?
– Конечно, это нехорошо. Но искусство может всколыхнуть в нас глубинные чувства, иногда постыдные, но заложенные в человеческой природе. Ханна Хёх примыкала к движению “дада” – однажды я говорил тебе о дадаистах с их экстравагантными кабаре, помнишь, когда мы проходили мимо “Базара де л’Отель де Виль”. Художники этого направления хотели показать общество изуродованное, искалеченное войной. Но делали это с примесью вызывающей иронии. Таким был некий Рауль Хаусман, с которым у Ханны Хёх была связь, болезненная, потому что он относился к ней как тиран.
– Ну-ка, расскажи!
– Как видишь, этот коллаж называется “Мать” и изображает беременную женщину. Так вот, в молодости Ханна Хёх была вынуждена дважды сделать аборт, в 1916 и 1918 годах. Рауль Хаусман поступал с ней жестоко. С одной стороны, он объявлял себя противником семейного уклада и призывал Ханну оставаться свободной эмансипированной женщиной. А с другой – был крайне эгоистичен и хотел полностью подчинить ее себе. Дошло до того, что она стала его бояться, работала над картинами, когда его не было дома, и прерывалась, как только слышала его шаги на лестнице.
– Это ужасно! Надеюсь, она от него ушла?
– Ушла. В 1922 году. А потом стала жить с женщиной. Ко времени создания “Матери” она уже довольно давно рассталась с Раулем Хаусманом, но они не перестали уважать друг друга, потому что постоянное творческое сотрудничество и соперничество позволило им создать новую художественную технику.
– Я знаю какую! Они придумали коллаж!
– Почти угадала, Мона. Но коллаж как таковой существовал и раньше. Например, Пикассо в 1912 году приклеил кусок клеенки на овальный кусок окрашенного холста и перевязал настоящей веревкой. Но Ханна Хёх при участии Рауля Хаусмана изобрела технику фотомонтажа, – Мона старательно повторила новое слово, – и придала этому приему социальную значимость. Она вырезает и соединяет картинки из популярных журналов, научных публикаций и личных архивов, причем не довольствуется чисто формальным новаторством, а стремится сбить привычные ориентиры, опрокинуть наши представления о вещах и их мнимой цельности.
– Во всяком случае, когда смотришь на эту “Мать”, беременность представляется каким-то несчастьем… Эта женщина словно раздавлена тяжким грузом.
– Я понимаю твое толкование, Мона. Бесспорно, все это можно прочитать в произведении Ханны Хёх, но не думаю, что суть его только в искажении и расчленении. Оно куда более позитивное, чем кажется. В нем есть и переустройство, пересоздание, обновление стандартов красоты. А ведь это тоже символ материнства: рождение новых возможностей и неожиданных представлений о самих себе. Понимаешь, Мона, в начале XX века еще господствовало мнение, что каждый должен играть строго отведенную ему роль. Особенно это касалось женщин. И вот как раз здесь Ханна Хёх утверждает, что нет ничего предрешенного заранее. И нет ничего плохого в нескладности; будь все мы морально и физически одинаково пропорциональными, то-то было бы убожество! Нескладность необходима, говорит Ханна Хёх, потому что это тоже часть нашего существа, нашей уникальности.
– Это и есть ее урок?
– Урок состоит в том, что надо постоянно, непрерывно формировать себя.
– А что во мне непропорционального, Диди? Большие глазищи, как мне все время говорят на переменках? Или маленький подбородок, как папа говорит?
– Я бы сказал, что у тебя слишком большое сердце, Мона.
У Поля была важная деловая встреча. Дирекция одной фирмы, состоящая из предприимчивых молодых людей, хотела обсудить с ним возможность развивать его идею старых телефонных аппаратов с дисками, которые можно соединять с мобильниками. Он прилично оделся, тщательно побрился, сбрызнулся туалетной водой. А перед уходом попросил Мону пожелать ему удачи.
На время его отсутствия она должна была оставаться одна в закрытой лавке. На стене висела теперь вырезанная из газеты “Париж – Нормандия” статья, предмет гордости Моны – ведь там говорилось о ее отце и его успехе на рынке в Эврё, было два слова и о ней самой. Ее упоминали мельком, но называли не “девочкой”, а “девушкой”. Кажется, в первый раз. Тем более приятно было увидеть это слово напечатанным в газете. От этого в ней окрепло смутное, но настоятельное желание самой построить свою жизнь, построить себя.
И вот, собравшись с духом, она взяла под мышку Космоса, вошла в подсобку, подняла крышку люка и спустилась в непроглядно темный подвал. Космос дрожал и поскуливал. Мона нащупала коробку, где в прошлом мае нашла документы, относящиеся к Колетте, вытащила три первых попавшихся под руку конверта и быстренько вылезла из подвала.
