Гулкий коридор шестых классов казался бесконечным. В классе, куда Мона вошла вместе с тремя десятками учеников, о которых она ровным счетом ничего не знала, пахло как в старом загородном доме. Все притихли и даже не перешептывались. Мона сидела на одной из последних парт, одна. Наконец в класс вошел молодой учитель в костюме-тройке и завязанном бантом шелковом шарфе. Вид у него был высокомерный и недовольный. Он объявил, что будет преподавать французский язык, и тут Мона вздрогнула – она его узнала! Это тот самый молодой человек, с которым у нее вышла стычка в музее Орсе, перед картиной Ван Гога. Она непочтительно фыркнула и притворно извинилась, а потом, встретив его в другом зале, нахально показала ему язык. Не зря ей ночью снились дурные сны – вот оно! Мона съежилась. Похоже, этот мир непостижим, непроницаем. Да и сама она для посторонних – такой же непонятный иероглиф, как они для нее. Что же делать, как проникнуть в него? Быть может, взломом? Учитель начал перекличку. Все отвечали ему едва слышным голосом, и его это явно радовало. Когда пришла очередь Моны, она, вместо того чтобы поднять руку, нажала на мягкий пенал, и из него со стуком посыпались на пол карандаши и ручки.
– Здесь! – громко выкрикнула она.
Учитель нахмурился, поднял голову и долго – слишком долго! – всматривался в нее. Что это за нахалка? Но склонился к тому, что все вышло нечаянно, из-за ее неловкости. Весь класс повернулся к Моне. Все смотрели ей в лицо, а она – в лицо всем.
В среду по дороге в Бобур Мона, надевшая свою широкополую шляпу, конечно, рассказала деду, как ей ужасно не повезло:
– Представляешь, Диди, мой учитель французского и, помимо всего прочего, мой классный руководитель – тот самый тип, которому я показала язык, когда мы были в Орсе!
Это и правда было невероятное стечение обстоятельств, и по этому поводу можно было бы поговорить о капризах судьбы, о случайном и закономерном, о предопределении. Но в рассказе Моны ее дедушку настолько поразила одна деталь, что вытеснила остальные мысли. Мона сказала: “помимо всего прочего”. “Помимо всего прочего! Совершенно не детское выражение, символический показатель взрослости. Интересно, в каком возрасте я сам впервые его произнес?” – подумал Анри. Эх, если бы можно было перемотать пленку нашего существования и проследить с самого начала развитие речи. Первое слово, первая фраза, первый случай, когда было сказано: “смерть”, “прекрасно”, “я тебя люблю” или “помимо всего прочего”! “А когда первый раз я употребил вопросительную форму?” – досадуя на беспамятность, продолжал размышлять Анри. И понял, что восклицания неизбежно появляются в речи раньше, чем вопросы. Все и начинается с невнятных возгласов и радостного лепета. Ум его так и бурлил, и если бы в этот момент можно было картографировать его мозг, изображение получилось бы очень похожим на картину, которую сама Мона выбрала в музее.
