А такая ракушка, такой, как он называл эту штучку, оберег, талисман, амулет, хранил носивших его бойцов от бед и невзгод, которыми чревата жизнь. Героиня? Мона упрашивала деда рассказывать дальше, но он замкнулся, сгорбился и пришел в себя только перед намеченной на тот день картиной. Тут он ожил и выпрямился, как перед восхождением на Эверест искусства.
Прочитав имя автора на табличке, Мона вздрогнула и принялась тихонько напевать. Сезанн? Не это ли похожее на птичий свист имя она много раз слышала в отцовской лавке, когда очередной музыкальный автомат крутил записи Франс Галль?
Мона пела звонко и чисто. Несколько подошедших посетителей заслушались ее и, кажется, готовы были подхватить мелодию. Дед дал внучке допеть до конца.
Голос Моны на последних словах окреп. И тут Анри, с его удивительной способностью опираться в разговоре на все, что попадется под руку, будь то вещи научные или попсовые, гениальные или сентиментальные, подхватил слова этой простенькой песенки:
– Ну, тут перед нами не совсем оттиск художника. Так можно сказать о гравюре, эстампе, а у нас картина, выполненная масляными красками. Зато можно не сомневаться, что когда Сезанн ее писал, на голове у него точно была соломенная шляпа: ведь, судя по этому белесому небу, южное солнце палило вовсю.
– А! Значит, Сезанн, как и Моне, работал под открытым небом, перед портативным мольбертом?
– Конечно. Вообще говоря, Моне и Сезанн хорошо знали и ценили друг друга, были друзьями, единомышленниками. Сезанн участвовал в той самой выставке 1874 года, когда критик Луи Леруа презрительно обозвал всех последователей Моне, в том числе и Сезанна, “импрессионистами”. Кроме того, оба художника любили делать серии картин, посвященных одному сюжету. У Моне это вокзал Сен-Лазар, Руанский собор или пруд с кувшинками. А у Сезанна – гора Сент-Виктуар в Провансе. Он написал девяносто картин с этим природным монументом.
