Класс ошарашенно молчал. Тогда мадам Аджи предложила всем выразить свое отношение к докладу. Раздались бешеные аплодисменты. А Мона, искренне огорченная своей неумелостью, не сразу поняла, аплодировали ей из жалости и в утешение или в награду за невероятное выступление, настоящую лекцию по истории искусства.
* * *Когда Мона в следующий раз встретилась с дедом, она не стала рассказывать ему о своем успехе в школе. Почему? Причина понятна, хотя сформулировать ее она не могла: хотя Анри был бы горд и счастлив узнать, что она может самостоятельно рассуждать о живописи, у нее самой эта самостоятельность вызывала какое-то тревожное чувство. Ей казалось немыслимым смотреть на какую-нибудь замечательную картину и оценивать ее без деда. Принять эту самостоятельность значило признать, что она взрослеет, а признать взросление значило проститься с детством. Спроси кто-нибудь Мону, сможет ли она когда-нибудь пойти в какой-нибудь музей одна, без Анри, ее деда, ее героя, она совершенно искренне поклялась бы всем самым прекрасным на свете: никогда и ни за что! И в тот день, сжимая его руку, она и в самом деле охотно дала бы такую клятву. Но пальцы ее разжались сами собой, когда она со смешанным чувством восторга и ужаса увидела изумительное “Колесо Фортуны”, шедевр Эдварда Бёрн-Джонса.
Очень странная, фантастическая сцена, напоминающая сновидение, написанная гладко и цельно. Стоящая в профиль босая женщина с закрытыми глазами, в платье и чепце стального цвета толкает одной рукой огромное деревянное колесо. К его ободу прикованы два мускулистых мужчины с едва прикрывающими бедра повязками (в самом низу есть еще и третий, но он едва виден – только плечи и голова с лавровым венком). Удивительная композиция: добрую треть картины занимает чуть смещенное от середины вправо само колесо, но изображено оно в таком ракурсе и настолько близко к зрителю, что не умещается на холсте, верх и низ получились усеченными. Колесо неумолимо надвигается на зрителя, того гляди, выкатится из рамы. Нетрудно опознать в этом изображении старинную казнь, когда обездвиженных людей растягивали и привязывали к колесу, которое, вращаясь, раздавливало их. Тела персонажей картины и впрямь растянуты, хотя не очень сильно, но обездвиженными их никак не назовешь. Наоборот, в их позах есть изящество и нега, а лица отрешенные, точно в забытьи. На голове центральной, главной фигуры корона, в руке скипетр. Бросаются в глаза несообразные пропорции персонажей: стоящая слева женщина вопреки законам перспективы раза в два крупнее тех, кого она подвергает пытке. Это явно богиня, тем более что стоит она, опираясь на одну ногу, не на земле, а на какой-то каменной подставке, вроде постамента. Да и размер колеса не вяжется с местностью, по которой оно должно катиться. Впрочем, самого пейзажа практически не видно, лишь едва проглядывают клочки серого неба и фрагменты античного города, почти без всякой растительности.
Мона была потрясена. Какая точность, какое анатомическое совершенство в изображении человеческих тел. Она скользила взглядом по складкам ткани и изгибам тел, как будто рассматривала земной рельеф с борта самолета. Голос деда вернул ее к реальности.
