— Найдите этого Фрола, приведите к купцу. Да обращайтесь как с дорогими гостями — почтительно.
Нукер поклонился и повел сонного шатающегося Сашку. Ногай смотрел им вслед. «Взрослый ведь парень, а жизни совсем не знает, в настоящем бою не был, пыль дорог не топтал, жизнь его на волоске не висела. Книжек начитался и думает, все так легко. Императорский лекарь… надо же. Упрямый, все же, как Настя. Настя… Настенька, Хурхэ ты моя…»
Она была под кожей его, текла по венам, билась в сердце, терзала разум. Как же ждал он с ней встречи! Свиделись… Оставить тебя в беде немыслимо! Как же быть-то? Как выручить? Шутка ли, за две недели с двумя тысячами обогнуть Булгарию и до земель Византийских дойти? Не успеет. На корабле? Сколько выйдет… человек триста. Мало. Византия богатая, — сколько человек в ответ выставит? Кто за них вступится, какие соседи? А за него? Нет, умирать в бою не страшно, а вот людей за собой на смерть вести из-за своей прихоти — совестно. Туда-Менгу только рад будет, если он падет.
Забрезжил синевой рассвет, облаков не было, день обещал быть ясным. В дали защебетали птицы. Ногай брел дальше по просыпающемуся лагерю и, казалось, само небо легло на плечи и давило — так тяжко стало. Сгорбился. Из своей юрты показалась Олджай, зло с ухмылкой глянула, слегка поклонилась. И чего этой змее не спится? Какую гадость опять замыслила? Намудрил ты, Менгу-Темир, а мне хомут теперь этот нести. Всегда боялся сглупить — как ты, из-за женщины. И вот на тебе! Не убежишь от судьбы, никак не убежишь… Что ж так все сложилось, Хурхе? Все думал, почему ты не едешь?.. Забыла, не дождалась? Оно воно как обернулась… Думал, по совести, за обиду наказать, а тебе за меня досталось… Как же быть-то теперь?.. Война развязанная из-за женщины — сказка. А сказка ли была, когда Менгу-Темир — женщину на двадцать тысяч воинов обменял? Глупость… Что у него? Две тысячи человек с женщинами и детьми…
Подошел сотник, поклонился, опять завел разговор про котлы.
— Знаю, — кивнул ему Ногай, — думаю.
…и дырявыми котлами. Много получат ли его люди от взятия темницы? Какова добыча наша, спросят они? Что дашь нам, хан Ногай? Чем кормить детей? Во что наряжать наших жен? Кандалы да цепи — вот ваша добыча! Разбегутся. Туда-Менгу побегут присягать… Как не смотри, все плохо выходит. Я, словно путник, сбившийся с караванной дороги и блуждающий во тьме… Аль-Джаббару[16], просвети же мой разум.
Возле одной из бедных походных палаток два простых копейщика играли в бабки. А дальше собралась толпа — шумели. Ногай прошел туда, увлеченные игрой остальные его не заметили. Ногай увидел, что игра была новой: три плошки, надо угадать, под какой косточка. Водила требовал расплаты. Пальцы требовал.
Ногай встал рядом. Смотрел. «А, может, и нет никакой белой косточки?»
— А со мной сыграешь? А? Выиграешь — озолочу! А проиграешь — палец отрежу! — грозно потребовал Ногай.
— Хан! Хан Ногай! — зашумели, расступились в разные стороны. Два нукера встали за спиной Ногая.
Воин, бывший водилой — смутился, как-то сжался весь. Голову опустил, молчал. Ногай присел напротив:
— Ну, играй.
Тот закрутил плошки, остановил, но головы так и не поднял.
— А коли прознаю, что дуришь меня и нет там ничего — так и голову тебе с плеч!
Ногай не стал выбирать:
— Ишь чего удумал, воинов моих калечить! — Ногай погрозил ему кулаком. Подбежали нукеры скрутили за руки мужичка. — К кобыле его привяжите, пусть проветрится.
— А вы?! — гневно буравил он одним глазом собравшихся вокруг воинов, — Кто вам разрешил на пальцы играть?! Ваши пальцы мне принадлежат! Мне! Так же как и вы сами!
Ногай повеселел. Понял он, как поступить надо. Вызвал к себе писаря и составил с ним гневное письмо византийскому императору. Приложился к письму печатью своей. А потом велел Сашку будить. Ему под диктовку тоже стал письмо наговаривать. Сашка побелел, замер:
— Я не могу такое писать…
— Пиши, пиши, сейчас жизнь матери только в твоих руках.
Сашка поколебался и все же написал. Ногай подошел, приложился печатью и подписал: «Хан Ногай».