Уж не знаю, как он прорвался, может случайно наткнулся на нас, петлял по улицам горящего города, отбился от своих или ещё куда двигался, не узнать уже, но для нас его тогда будто Бог послал.
«Тридцатьчетверка» выкатилась прямо перед нашими жидкими позициями и начала полевать огнём пулеметные точки немцев. Бам- выстрел, сложился сарай с чердака которого плевал в нас огнём немецкий пулемет, Бам - выстрел, заткнул хлебало ещё одной огневой точке.
Экипаж танка действовал настолько слаженно и резко, что казалось будто они готовились несколько месяцев именно к этому бою, именно на этой улице и именно ночью. Немцы были в оцепенении и ожидали появления «тридцатьчетверки» ещё меньше нашего, а мы были словно загипнотизированы его действиями.
Оцепенение врага длилось недолго, из проулков стали вылетать искры снарядов, скорее всего стреляли из бронебойных ружей и мелкокалиберной пушки, снаряды чирками и рикошетили по броне, танк их не замечал, лишь заклинив одну гусеницу резко крутанулся на месте и опять поехал вдоль улицы поливая её огнём.
Я не знаю сколько он словно молот по наковальне стучал немцам по мозгам, но любому чуду приходит конец. Пушку он подавил быстро, но немецкие бронебойщики расползлись по домам, постоянно меняли позиции и продолжали периодически стрелять и жалящие искры крупнокалиберных патронов все чаще впивались в броню.
Мы при всём желании не могли их всех подавить огнём. Похоже, что немцы стянули сюда несколько бронебойных расчётов с соседних улиц, столько крови им попортили наши танкисты.
Видно, что одно такое жало, попав под пагон башни, заклинило её и теперь танк бил только в одном направлении и работал пулемётами, после ещё нескольких попаданий машина резко вспыхнула, её быстро объяло пламя. Выпрыгнуть успели только двое, из башни командир, из другого люка видимо механик. Оба танкиста горели, на открытом воздухе пламя раздуло, и они напоминали два факела.
Тот, который вылез из люка механика, сразу упал и начал кататься по земле, пытаясь сбить пламя. Второй, тот, что выпрыгнул из башни даже не пытался себя потушить, он шёл вперед, медленными, но уверенными шагами, будто не чувствуя боли, он достал пистолет и стрелял перед собой, расстреливал ночь, и врагов, которых не видел.
Немцы по нему не стреляли, толи не верили, что человек на такое способен, человек объятый пламенем, невзирая на болевой шок благодаря силе духа идёт и продолжает свой последний бой, а скорее они уже сомневались, что перед ними вообще человек…
