Тут в наших рядах раздался крик: «Да, что вы смотрите, ироды!!! Братишка, братишка горит…». А потом… Всё пошло как-то само собой, пошло стихийно, шок от увиденного и праведный гнев сломали наш страх, и мы пошли, и стало нам плевать что нас мало, а их неизвестно сколько.
Стало плевать, что возможно это для всех нас последняя атака, мы хотели также рвать их, как рвали эти танкисты, рвали и топтали немца без страха. Только что на наших глазах один экипаж принял свой последний бой и воевал за всех нас.
Едва только остатки роты с матюгами и ревом поднялись в атаку, фрицы дрогнули, не хотели они воевать с такими русскими, а вдруг мы все как тот танкист, даже уже будучи мертвыми будем продолжать стрелять… Два танкиста сгорели вместе с танком, механик, что выпрыгнул, смог сбить пламя на земле, но был тяжело ранен уже в танке и скончался после боя, командир экипажа, тот что стрелял, сгорел дотла.
Не было на тех ночных горящих улицах корреспондентов, некому было написать про этот подвиг. Утром же главной новостью стало освобождение Тихвина. Это была главная новость, главная гордость и радость, которая уже побежала по телефонным проводам и передавалась из уст в уста, чтобы поскорее поспасть в сводки Совинформбюро и возвестить стране голосом Левитана об освобождении города.
Даже если танкисты посмертно попали в сводки и были представлены к наградам, их именами не назвали те улицы Тихвина на которых и за которые они погибли. Ведь они не за статью в «Красной Звезде» воевали, они за людей воевали, за мирных жителей, за роту нашу, которую прижали немцы к земле…
Когда у меня спрашивают: «Аркадий, а ты совершил хоть один настоящий подвиг на войне?», то я сразу мысленно переношусь в ночной Тихвин 41-го и вижу того горящего танкиста, который идёт один навстречу десяткам врагов и продолжает стрелять.
Я отвечаю тихо: «Не герой я, не сделал ничего такого и подвига не совершил, так воевал маленько, но я видел настоящих героев».
27 Сентября 1996г.
Второе письмо от Никонорова Аркадия Михайловича:
«Илья, поздравляю тебя с наступающим Новым 1997 годом, хочу тебе пожелать крепкого здоровья и счастья, в эти непростые времена перемен, времена нестабильности. Подарить, увы, ничего не могу, пенсия не позволяет. Знаю, что собираешь воспоминания, наши фронтовые, стариковские.
Решил записать, по памяти, одну историю, что случилась в канун 1942 года, можно сказать «новогодняя история» вышла, но не совсем праздничная.
