У меня - недавнего школьника, уже была копна седых волос, я не убил ни одного врага, но люто его ненавидел. Я не имел наград и не открыл свой личный счёт, но знал о войне почти всё, хлебнул её сполна. Видел, как в щепки разлетаются железнодорожные вагоны с людьми, видел под бомбежкой, как от тяжелых многотоннок (авиационные бомбы повышенной разрушительной силы) паровозы и тягачи подпрыгивают как мяч, а с неба, словно дождем, выживших окатывает кашей из останков тех, кто был в поезде.
Я видел молоденьких девочек - санинструкторов, которые, едва закончив школу, попали на фронт. Про поцелуи и любовь читали ещё только в книжках, но за считанные месяцы их лица осунулись, они постарели. Видел, как одна такая девочка просила пристрелить её, потому что у неё было ранение в живот.
В тылу, на переформировке, видел детишек, которых чудом смогли эвакуировать из блокадного и умирающего города по ледяной нитке Ладоги, дети, которые мечтали не об игрушках и сладостях, а о хлебе, и чтобы немецкие дяди прекратили бомбить. Детки, которые смотрели пустыми глазами, видевшими больше мертвецов, чем кладбищенский сторож.
Я всё ещё помню, как тащил Сашку Сомова, с ничейной полосы, где он подорвался на мине, как лежал с ним в воронке, выжидая, когда немец начнёт менять ленту в своём пулемёте и можно будет перекатиться в другую сырую воронку. Помню, как скручивал Сашке самокрутку, а другой рукой пытался запихнуть его оторванную ступню в карман шинели.
Войну я видел, чувствовал всем нутром, а вот с немцами у меня не задалось, ни одного не шлепнул, думал так и усну вечным сном от пули Ганса, не успев отдать им должок, за всё что видел.
Но день 7-го октября 1942 года всё изменил. Холодное, дождливое утро на Калининском фронте не предвещало ничего хорошего, как и все остальные. Мы - простые солдаты ничего не ведали о замыслах командования и штабных карт мы не читали, но солдатский телеграф и фронтовая чуйка нам подсказывали, что всё паршиво.
