В начале ноября немцы подошли к Курску, мы несколько дней с мамой и сестрой прятались в подполе. Упорных боёв не было, город сдали быстро. Оборонять толком было его некому, мне кажется, что основные силы оставили Курск и его окрестности ещё до того, как пришли немцы.
Власть поменялась, началась оккупация. Каждый её переживал по-разному, кто-то отстранялся и просто выживал, другие сводили счёты с соседями и брали всё, что плохо лежит и что не успели взять или побрезговали немцы. Было много тех, кто выслуживался перед новой властью. Выживали в общем.
Многие не выжили, как моя мама и сестра. Сестрёнка Нина, умерла в конце зимы. Когда мамки не стало, то я понял, что не прокормлю сестру, отдал её в семью соседа Гришки, вроде нормальная семья была у них, сказали Нинку возьмем, но тебя не потянем, у самих ртов лишних много.
Гришка тварью оказался, не кормили Нинку совсем, зато работой уморили, говорят, что он даже её таскал немецким офицерам в дом полы мыть, деньги оккупационные зарабатывал и какие-то талоны на паёк.
Наш курский фельдшер ничего не мог сделать, Нина умерла от малокровия, от слабости и недоедания. Я побирался, помогал кому мог по хозяйству, кто брюкву даст, кто картоху, кто ещё чего.
Думал с голоду подыхать буду, но не пойду фрицам прислуживать, как некоторые там, бегали на побегушках: принеси, отнеси, сапоги почисти, на кухне помоги и может перепадут тебе картофельные очистки и крошки хлебные.
В партизаны хотел уйти, знал, что где-то они есть, но где именно? Пытался даже, но побродил по лесу почти сутки, два раз чуть не попался немецкому патрулю, но так ничего и не нашёл. Самого чуть не пристрелили.
Нужно было знать людей, знать подпольщиков, но кто тебе доверится, кто тебе скажет? Все боялись, не знали кому можно верить, а кому нет. Виселицы то там, то тут стояли, народ периодически в Рейх высылали в вагонах, как скот.
Немцев я так и не понял, то они добрые, то могут пинка дать или рявкнуть. Не понравится им что – то - сорвут злобу на тебе и вообще прибьют. Они только на словах и когда настроение было хорошие, детей любили.
Но я даже когда тяжело и голодно было, даже когда колотили меня, всегда помнил того немца и думал: «ну ничего, ничего уроды, я вашего летчика убил, да, да, я убил, вашего поганого Ганса».
