Ну, конечно, нет. Жизнерадостный серебристый смех должен изобразить милую снисходительность, но губы, иссохшие от вечной диеты, судорожно сжаты, на шее напряглись сухожилия; и все это скрыто под маской веселости, а ведь разрядить атмосферу мог бы только самый настоящий скандал, громкая перебранка. До поры до времени удается побороть свои чувства, спрятать их за фальшивой добрососедской улыбкой. А потом в один прекрасный тихий вечер в вилле за закрытыми дверями и опущенными жалюзи начинают бить посуду из тончайшего фарфора, давая волю подавленным инстинктам: "Я ведь хотела... ты, ты этого не хотел!" Дорогой фарфор, когда его шваркают об стенку кухни, издает дешевый звук. И громко воет сирена скорой помощи, взбирающейся на гору. Сломанный крокус, помятый мох, мяч, брошенный детской ручонкой, катится в соседний сад и... вой сирен оповещает о войне, которую никто не объявлял. Лучше бы мы разбили сад иначе.
Телефонный звонок напугал меня. Сняв трубку, я покраснел: как же я забыл о Монике Зильвс?
- Алло, Ганс! - сказала Моника.
- Да, - ответил я, и все еще не мог припомнить, зачем она звонит. Только после того как она сказала: "Вы будете разочарованы", в моей памяти всплыла мазурка... Пути назад не было: не мог же я сказать, что "раздумал", волей-неволей нам придется пройти через это ужасное испытание. Я услышал, как Моника кладет трубку на рояль, услышал первые такты мазурки; она играла прекрасно, звук был удивительный, но, слушая ее игру, я заплакал, так худо мне стало. Не следовало возвращать тот день, когда я приехал от Марии домой и Лео играл мазурку в музыкальном салоне. Нельзя возвращать ушедшие мгновения и нельзя рассказывать о них другим... В один осенний вечер Эдгар Винекен пробежал у нас в парке стометровку за десять и одну десятую секунды. Я сам следил за секундомером, сам отмерил дистанцию; в тот вечер он пробежал сто метров за 10,1 секунды. Он был, как никогда, в форме, испытывал подъем... но, конечно, нам никто не поверил. Напрасно мы вообще рассказали об этом и тем самым попытались растянуть мгновение. Неужели нельзя было просто наслаждаться сознанием того, что Эдгар и впрямь пробежал сто метров за десять и одну десятую секунды. Потом он, конечно, опять стал пробегать эту дистанцию за десять и девять десятых или за одиннадцать секунд и ни один человек не хотел нам верить - все потешались над нами. О таких мгновениях нельзя даже рассказывать, а уж стараться повторить их - самоубийство. Самоубийством было слушать, как Моника играла мазурку Шопена. Видимо, существуют обрядовые мгновения, хоть и построенные на повторах, но тоже неповторимые, например обряд нарезания хлеба в семье Винекенов... этот обряд я однажды решил повторить, попросив Марию нарезать хлеб так, как его резала мамаша Винекен. Но кухня в квартирке рабочего не имеет ничего общего с номером гостиницы, а Мария не имела ничего общего с мамашей Винекен... Нож выскользнул у нее, и она порезала себе левую руку выше локтя; после этого мы три недели не могли прийти в себя, так нам было неприятно. Вот к каким печальным последствиям приводит сентиментальность. Не надо тревожить ушедших мгновений, не надо их воскрешать.
Когда Моника доиграла мазурку, мне было так скверно, что я даже плакать не мог. Она это, видимо, Почувствовала, взяла трубку и сказала вполголоса:
- Ну вот, видите.
- Это моя вина... - сказал я, - не ваша... простите меня.
Мне казалось, что я уже очутился в канаве, пьяный, дурно пахнущий, вывалявшийся в собственной блевотине, изрыгающий грязные ругательства, и меня в это время снимает фотограф, по моей собственной просьбе, чтобы вручить мой портрет Монике.
- Можно мне еще раз вам позвонить? - спросил я тихо. - Через несколько дней. Я мерзавец, но у меня есть оправдание - мне ужасно плохо, так плохо, что и не передашь.
Она молчала, я слышал только ее дыхание.
- Я уезжаю на две недели, - сказала она немного погодя.
- Зачем? - спросил я.
- Заниматься богословием, - ответила она, - и немного живописью.
- Когда же вы придете ко мне, - спросил я, - и состряпаете мне омлет с грибами и какой-нибудь салат, они у вас такие вкусные?
- Я не могу прийти, - ответила она, - сейчас не могу.
- А потом?
- Приду, - сказала она; я слышал, что она плачет, затем она положила трубку.
20
Я подумал, что мне необходимо принять ванну, мне казалось, будто я выпачкался с ног до головы, что от меня смердит, как от Лазаря... но я был совершенно чистый и от меня ничем не пахло. Я проковылял на кухню, выключил газ, на котором стояли фасоль и кофейник с водой, вернулся в столовую и хлебнул коньяку прямо из горлышка - ничто не помогало. Даже телефонный звонок не мог сразу вывести меня из оцепенения. Я снял трубку и сказал:
- Да.
Мне ответила Сабина Эмондс:
- Ганс, что за фортели ты выкидываешь? - Я промолчал, и она продолжала: - Посылаешь нам телеграммы. Разыгрываешь трагедии. У тебя так плохи дела?
- Очень даже плохи, - сказал я устало.
