Глазами любопытной кошки полностью

Во время отлива море уходило так далеко, что женщин, собиравших водоросли, почти не было видно. Каждая женщина аккуратно и бережно связывала свой улов в пучки. Некоторые собирали урожай и в больших корзинах относили его на голове в деревню, а затем для просушки раскладывали водоросли на земле. Каждая женщина работала на очень маленьком участке земли, и, сделав приблизительные подсчеты, я поняла, что этот тяжелый труд приносит очень скудный доход.

В два часа дня я попыталась сесть на даладалу до Стоун-Тауна, но поскольку расписание не соблюдалось, она пришла только в три часа. Солнце жгло нещадно. Фургон въехал в город и не остановился, но потом повернул обратно. Я волновалась, успею ли вернуться вовремя и провести последний урок танца живота.

Я уже готова была начать возмущаться, как услышала детские голоса, хором пищавшие: Пига пича! Меня окружили дети. В порванной одежде, с сопливыми носами, они, тем не менее, подпрыгивали на месте, желая фотографироваться. Я стала делать снимки и показывать их на маленьком экранчике. Дети визжали от восторга и тянули руки к камере. Мне не нравилось, что так много ручек пытается заляпать мой экран, поэтому я провела отвлекающий маневр. Взяв одного мальчика за руку, я закружила его. Дети тут же принялись спорить, кому кружиться следующим, и мне пришлось попотеть.

Наконец появилась даладала, и мне удалось скрыться от детишек. Среди пассажиров не оказалось ни одной женщины.

Многие из мужчин везли рыбу, которую они поставили у самого выхода, чтобы не провонял весь фургон.

В тот день я еле успела на урок.

С моего приезда на Занзибар и до того дня, как у нас с Тариком состоялся разговор о его наркозависимости, я каждый день встречала его на улице. Гуляя, я всегда была уверена, что он идет за мной или поджидает меня где-нибудь за углом. Тем не менее с того рокового звонка я ни разу его не видела и сомневалась, что мы вообще увидимся снова.

В один из последних дней я шла по темным переулкам к «Икхвани Сафаа», чтобы послушать их в последний раз и попрощаться. Из-за угла возник знакомый, кажется, силуэт. Тарик? Только он, видимо, поправился на несколько килограммов и обзавелся более приличной одеждой. Я не поняла точно, был ли это он, поэтому, не обращая внимания, продолжала идти.

Когда я вышла из клуба, он ждал меня внизу. В итоге все было как в старые добрые времена: мы сидели на баразе, и у него всегда находилось «еще кое-что» мне рассказать – о том, как он проводит дни с Лейлой и больше не принимает наркотики. Потом я встала, чтобы уйти, и он сказал:

– Кстати, забыл сказать: отец чувствует себя хорошо. – А потом просто добавил: – Мачеха вернулась. В понедельник я уезжаю в Кению.

Мы с Эммой встретились в шикарном ресторане «Ливингстон».

– Ты пропустила таараб, – сказала она.

Я оглянулась и увидела музыкантов, в том числе Абдула, барабанщика из «Икхвани Сафаа». Я подошла поздороваться, и он познакомил меня с Матоной, который, по слухам, был лучшим музыкантом на Занзибаре. Я давно мечтала увидеть его, но не знала, как это осуществить. Абдул рассказал ему, что я танцовщица, и Матона открыл футляры с инструментами. Он играл на уде и скрипке, а Абдул – на барабанах. Они исполняли старые арабские песни, и каждый демонстрировал свое виртуозное мастерство. Я с удовольствием танцевала, и наша импровизированная вечеринка привлекла целую толпу зрителей из соседних ресторанов и баров, люди собрались у окон. Мы еще долго не расходились – это было похоже на встречу старых друзей.

После занятия йогой Эмма устроила мне прощальный вечер. Пришли Матона, Абдул и ученик Матоны, который играл на уде. На вечеринке была толпа народу, причем многих я не знала, ну а из знакомых были Сауд, директор «Икхвани Сафаа» из Танзании, Нассор Амур (он играл на гануне) и даже Тарик. Среди гостей были также владелец местного ресторана с женой и ребенком, женщина, торговавшая лимонадом и хрустящей кассавой у моего дома, ее маленькая дочка и Амар, дочь Сахар, а также все йогини из нашей группы. Мы праздновали на балконе музыкальной академии, который выходил на улицу; оттуда открывался вид на море. Я по-прежнему была в одежде для занятий йогой, платок для танца живота лежал в сумке.

На закате музыканты принялись настраивать инструменты. Потом они играли, а я танцевала. Соседка Эммы, которая была родом из Палестины, поверить не могла, что американка способна понять арабскую музыку. Я заставила ее подняться, и мы станцевали вместе. На ней была туника, и я повязала свою шаль ей на бедра. Мне нравился ее арабский стиль, и я надеялась, что после меня она возьмется преподавать танец живота на Занзибаре.

Мы сфотографировались, а потом Эмма, Тарик и я пошли в сады Фородхани полакомиться занзибарской пиццей. Я уже несколько недель не была в этом месте, которое стало для меня таким родным. Оно как нельзя лучше характеризовало Занзибар.