Мы приперлись провожать его в дальний путь всем дружным коллективом — даже ленивая Габи согласилась ни свет, ни заря вылезти из постели, чтобы помахать ему ручкой на прощанье. Улыбаясь нашей троице из окна кабины, Юджин обещал привезти из техасского музея фотографии других совершенных подделок, собранных его ковбоем. При этом выяснилось, что ковбой вовсе не гонял по прериям на горячем скакуне, а просто-напросто торговал по всему штату безалкогольными напитками, чем и заработал свои несметные миллионы. А жаль, — вчера, когда Юджин с ним прощался, я обратила внимание, что вдобавок к джинсам он напялил на ноги ковбойские сапоги, которые придавали ему еще больше лихости.
Мне не сказали, сколько тысяч долларов он отвалил Юджину за его совершенные подделки, но, наверно, немало, потому что Юджин так и сиял из окна кабины. Когда грузовичок зафырчал, мне вдруг стало ужасно жалко, что он уезжает без нас и не известно, увидим ли мы его еще. Я заорала во весь голос «Подожди!», прыгнула вперед, вскочила на подножку грузовичка и, просунув голову в кабину, поцеловала Юджина в щеку. Он быстро выключил мотор, обхватил мои плечи и поцеловал меня в нос. После чего легким толчком спихнул меня с подножки, опять включил мотор и умчался, не оборачиваясь в нашу сторону.
Он умчался и мы остались одни, то есть втроем. От одного этого можно было бежать топиться в заросшем липкими водорослями озере Чотоква. Но вдобавок Инес закатила мне невообразимый скандал, прямо там, у ворот. Мне повезло, что вокруг были люди, и она постеснялась влепить мне пару оплеух, она только объяснила нам с Габи, какая она страдалица и как ей стыдно за свою дочь, которая вечно ее терзает и покрывает позором.
Голос ее поднимался все выше и выше, и я поняла, что еще секунда, и ее не остановят глазеющие на нас американские граждане — она взмахнет своей стальной ладонью и вмажет мне хорошую затрещину. Габи тоже это поняла и приготовилась схватить ее за руку, чтобы предотвратить побоище, но я-то знала, что стрекозиные лапки Габи ее не удержат.
И тогда, впервые в жизни, я ей не сдалась, — я проворно развернулась, нырнула за ворота и юркнула в уходящий от ворот трамвайчик. Я радовалась, что убежала и им теперь меня не догнать. Ведь у них нет опыта ежедневной прогулки к воротам, как у меня, — они не скоро сообразят, где останавливается следующий трамвайчик и где меня ловить.
Как только трамвайчик доехал до озера, я соскочила с подножки и поспешила убраться подальше от трамвайной линии, чтобы они не смогли увидеть меня из окна, когда будут проезжать мимо. Я понятия не имела, куда мне идти. Щеки у меня пылали и коленки подкашивались — ведь я совершила подвиг или, наоборот, ужасную глупость. Мне даже подумалось, что, может, всякий подвиг и есть ужасная глупость.
Я бежала по тенистой аллейке, не очень разбираясь, куда я бегу, пока не оказалась перед павильоном уродливых скульптур. Хоть в голове у меня мутилось, я все же сообразила, что в этом павильоне они наверняка не станут меня искать. Я заставила себя спокойным шагом пройти мимо охранника и стала делать вид, будто любуюсь скульптурами. Любоваться ими было трудно, но посмотреть на них было любопытно. Я обошла со всех сторон огромный каменный зад, над которым на железных плечиках для пиджаков были подвешены две каменные сиськи, и переключилась на собачьи головы, вырезанные кое-как из блестящего металла. Головы беззубо скалились друг на друга — ей-богу, я могла бы вырезать лучше, если бы мне дали кусок жести и хорошие ножницы.
И вдруг я услышала свое имя! Хотя американский голос из громкоговорителя произнес его по-американски «Свьетляна Гофман», я сразу сообразила, что говорят обо мне. Несколько раз произнеся «Свьетляна Гофман, Свьетляна Гофман», голос уступил место Инес:
«Светочка, — запричитала она по-русски. — Прости меня, детка, и вернись! Я готова откусить свой поганый язык за то, что тебе наговорила! Я очень волнуюсь — куда ты пропала? Прости меня, я сама не понимаю, что на меня нашло!»
Не понимает она, как же!
В этом месте она всхлипнула и уступила микрофон голосу. Я ни слова не поняла из его американской тарабарщины, но не трудно было догадаться, что он просит публику помочь в розыске обритой наголо девчонки в розовом платье с оборками. Сама не знаю, зачем я на проводы Юджина напялила свое самое нарядное платье, — наверно, для того, чтобы меня легче было найти среди других девчонок в шортах и футболках.
Мне стало казаться, будто вся публика в павильоне начинает на меня пялиться, пытаясь сообразить, уж не я ли та самая Свьетляна в розовом платье. Первой мыслью у меня было — снять это проклятое платье ко всем чертям, чтобы оно никому не бросалось в глаза. Но я была не уверена, можно ли ходить по территории Института в моем исподнем.
