Это были самые тяжелые минуты в его жизни. Боль — величина не бесконечная, она ограничена нашим восприятием и самим источником причинения боли. Тальинды не выказывают слабости в бою и способны вытерпеть, не дрогнув, любое ранение, иные люди несгибаемой воли молчаливо переносят страшнейшие пытки, ни дыба, ни костер не вызывает в них крика и слез, они выше боли, перешагнули через это бренное чувство. Тоже справедливо и для боли душевной. Безвольные неженки исходят слезами от скуки, одиночества или оброненного оскорбления, люди стойкие молчаливо взирают на то, как рушится их мир, и выживают. Боль плотскую Белый Охотник презирал, духом был стоек как никто. Но Аштагор вызывал боль совершенно иного рода, он разделял проявленный облик на составляющие эссенции внутренних миров: дух, имя, сердце, тень, сон, отражение. А его квинтэссенцию, душу, разрывал на части.
Подобно ему, Ахари растекалась по мирам, но будучи бессмертной, не могла умереть окончательно. Она не участвовала в цикле перерождения и не вернулась в свой дом, Рошгеос, куда после смерти попадали создания верные рошъяра. Она сидела на корнях Яргулварда, не касаясь ногами неумолимо стремящихся вод Абаканадиса, и смотрела в небытие, туда, откуда на закате бытия выйдет тысячерукий зверь, туда, где не существует дворец четырех и одного повелителей, чьи врата откроются, и голос без слов ее позовет. И ее позвали, но позвали с другой стороны. Голос шел из какого-то мира, из какого-то времени. Ахари уже забыла свою жизнь, все свои многочисленные жизни. Она внимала бесконечной тишине, но когда услышала зов, обрела память. Она вернулась в Яраил и распустилась красным цветком, огненным фениксом, вернулась окончательно и восстала после многовекового сна. Она увидела Белого Охотника, кровь текла из его ушей, рта и носа, кровь заволокла глаза и тонкими змейками сползала со щек. Тело сотрясала судорога, но он оставался на ногах, а в протянутых руках покачивался слишком тяжелый для смертного груз. Белый Охотник не увидел всполохов красного пламени, не видел женщины в красном платье, в которую это пламя обратилось. Он был поглощен долгом держать Аштагор, и он не умрет, пока другие руки не воспримут ноши. Ахари обхватила рукоять меча. Белый Охотник вернул контроль над телом, осмысленным взглядом посмотрел на нее и почему-то попросил:
— Не забывайте меня. — А затем расслабил руки и исчез. Исчез из проявленного мира и вошел в те двери, куда не приводят стопы смертных.
Первой из круга вышла Миридис. Она отвернулась, опустилась на колени и закрыла лицо руками. Люперо, понурив голову, виновато подошел к ней. Альва всхлипнула и обняла друга за шею. Остальные предвозвестники молча предавались каждый своим мыслям, но все они были об одном. Ахари подняла Закром Аланара, просмотрела опустевшие страницы и захлопнула книгу — ей он больше не понадобится, затем обернулась и подняла руку. Широкий красный луч разрезал небосвод. Яркой вспышкой он ворвался в лес в той его части, где скрылся Карх. Звон осколков хримтурса издалека был почти неслышен.
Уцелевшие люди, не сговариваясь, собирались на поляне. Кто-то предложил связать Ераиль, но замысел этот даже сам предпочел не воплощать, и командир войска тальиндов так и осталась нетронутой в рядах неприятеля. Все слишком устали для каких-либо решений. Ахари подошла к Вирдео.
— Переоделась? — попытался он пошутить. Многослойные достойные бога одежды развивались красным огнем, хотя и не обжигали. Но рошъяра, которую магистр зари знал как талантливую служительницу Аланара, внешне почти не изменилась. Только волосы стали отливать красным, да алые глаза смотрели строже. — Я видел бурю и рад, что ты цела.
— Я умерла, — поправила Ахари. — Умерла шесть тысяч лет назад и только сейчас воскресла. — Бесстрастно она протянула Закром Аланара. Вирдео нежно погладил золотой переплет.
— Что будешь делать теперь?
— Дождусь рассвета.
Это была длинная ночь, для многих ставшая последней. Люди расселись на поляне. С ними вместе альва, цверг, адорант и рошъяра вглядывались в горизонт. Никто не разговаривал, словам предпочитая ночную тишину. Всех одолели нега и безмятежность, удовлетворение и покой. Одна только Ераиль не ждала рассвета, она лишилась армии и руки, Аштагор ей не покорился, а битву гиганты проиграли. Но она также поддалась всеобщему умиротворению и, как и все присутствующие на этой поляне, свою миссию считала исполненной. О дальнейшей жизни, выходящей за пределы сегодняшней ночи, она никогда не задумывалась. Нежный ветерок приятно холодил разгоряченные лица, едва слышно шуршала листва — это спугнутые битвой сторожко возвращались в свои дома лесные зверьки. Но утро все не наступало. Наконец из-за деревьев пробились слабые лучи восхода. Люди торжествовали, и улыбки осветили их лица. На затем восторг сменился замешательством.
