Ага, переметнулся на сторону матери. Смотрит на нее — даже глазенки замаслились. Я понял, что остался в одиночестве, и с досады ухватил еще один блинчик.
— И как же завтра… все уладится? — спросил меня Глемба. — Вам не сказали, кто за мной приедет?
— Об этом разговор не заходил.
— Вот растяпы!.. — проворчал Глемба себе под нос. Затем вдруг уставился мне в глаза и животом навалился на стол. — Тогда, значит… — Он помолчал, откинулся на спинку стула, который отозвался отчаянным скрипом. — Тогда, значит, — продолжал он уже уверенно, — вам придется поехать со мной.
— Куда? — поинтересовался я.
— Завтра спозаранку съездим на хутор за бараном. Заколем и привезем сюда.
— Не беспокойтесь, дядя Янош! Скажите только, в котором часу, и муж вас отвезет.
Глемба кивнул с таким видом, будто ему и в голову не пришло бы беспокоиться.
— А если к тому часу, как мы с хутора вернемся, за мной не приедут, то придется вам проехаться со мною в Пешт.
— К вашим услугам! — воскликнул я, подметив, что жена не в восторге от такого поворота событий.
— Будьте готовы к тому, что вам не удастся сразу вырваться обратно, — продолжал Глемба. — Они вас не выпустят… Хлебосольный народ, — добавил он, чуть помолчав, — только вот собранности не хватает.
— Как вам будет угодно, — отозвался я со всей предупредительностью. — И это самое малое, чем мы можем отблагодарить вас за все, чем вы нас облагодетельствовали!
Глемба опять отмахнулся. Голос его звучал по-прежнему брюзгливо, но я уловил в нем и нотки облегчения.
— Что же такого особенного я вам дал?
— А палинка и мед в прошлый раз, а варенье на будущий год, а советы по всем вопросам!.. Да мне и двух жизней не хватит, чтобы с вами расплатиться!
Обсудив ситуацию со всех сторон, мы с женой порешили, что, поскольку и в Пешт доставлять господина Глембу придется мне, лучше поехать нам всей семьей. Какой смысл им торчать тут одним, а мне оба выходных убить на разъезды взад-вперед?
На следующий день Глемба заявился ко мне с самого рассвета. За голенище у него был заткнут свежий номер литературного еженедельника, из-за другого голенища торчал нож.
Поначалу я спотыкался осоловело — по утрам я долго и с трудом прихожу в себя, — но это утро показалось мне светлым и ясным. Особенно порадовало меня, что сынишка тоже попросился с нами. Пусть едет, сказал я жене, по крайней мере увидит хуторскую жизнь и представит себе, в каких условиях проходило детство его отца. Сынишке ни разу не доводилось бывать на хуторе, да, по правде говоря, и я добрый десяток лет в такие места не заглядывал.
Мы заехали на хутор, отстоящий довольно далеко от села; здесь все выглядело так же, как во времена моего детства. В болотце плескалась стреноженная лошадь, паслась на привязи супоросая свинья, овчарка с большущей деревянной колодой на шее встретила нас хриплым лаем, а на дворе кишело множество разной птицы: куры, утки, гуси.
Глемба извлек из внутреннего кармана спецовки бутылку палинки, и мы дважды чокнулись с пожилым, гусарской выправки хуторянином. На этот раз и Глемба пригубил.
Хуторянин притащил заранее отобранного барана, подвесил его за задние ноги, а затем Глемба проткнул ему шею прихваченным с собой ножом — не слишком большим, зато с очень тонким лезвием. Я обмер, приготовившись увидеть кровавую бойню вроде той, какою сопровождается убой свиньи, но Глемба проделал всю процедуру так быстро и с такой профессиональной сноровкой, что зрелище это не вызвало ни малейшего отвращения. Я следил за Глембой примерно с таким же чувством, с каким наблюдаю за женой, когда она вдевает нитку в иголку. Должно быть, так свершали свои обряды языческие жрецы.
И далее Глемба действовал с такой же сноровкой: в считанные минуты освежевал, выпотрошил барана и на доске разделал тушу. Оставалось только упаковать добычу, сложить в машину и распить «посошок» на дорогу.
Глемба распорядился подогнать машину к своему дому, и к бараньей туше добавилась разная другая поклажа. Глемба насыпал в холщовый мешочек кукурузной крупы для Ферко Тарки, потому что у него в семье очень любят мамалыгу.
— А что такое мамалыга? — спросил мой сын.
— Эх, сынок! — воскликнул я, обращаясь, скорее, к Глембе. — Ну и поел же я ее в детстве! Это была еда бедняков!
— Я тоже хочу попробовать, — заканючил мальчишка.
— Это не так-то просто, сынок, — пояснил я, — в наше время кукурузная каша стала одним из самых дорогих блюд. На рынке крупы вообще не купишь… если, конечно, не раздобудешь у каких-нибудь добрых знакомых.
Глемба насыпал еще один мешочек кукурузной крупы и протянул мальчику.
— Бери-бери, — велел я отнекивающемуся сынишке, боясь, как бы он не перепугался, если Глемба цыкнет на него, как привык поступать со мною.
Мы снесли в машину две банки меда, еще один холщовый мешочек, на этот раз с орехами — орехов сынишке тоже перепало две полные пригоршни, — а затем Глемба упаковал два деревянных барельефа, на одном из которых был изображен Шандор Петефи, а на другом — Петер Вереш. Я выразил свой восторг и удивление, поскольку Глемба сказал, что это — его работа.
