— Одно дело — видеть, и совсем другое — водить самому, — подытожил он. — На повороте обязательно надо переключать на холостой ход…
Мне не хотелось спорить с ним, поэтому я пошел по пути компромисса.
— Каждый водит, как привык…
— Значит, привыкли водить не по правилам, — подколол меня Глемба; сам он явно привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.
Я молча принял этот факт к сведению, а потому и Глемба не счел необходимым продолжать тему. Более того, мне показалось, что он как бы в знак примирения спросил:
— Ну как вам здешние края?
— О, мы прямо не налюбуемся! Верно, мать? — обратился я за поддержкой к жене.
— Что ты говоришь? — жена наклонилась вперед.
— Каждый раз, как проезжаем, налюбоваться не можем этими местами! — прокричал я.
Жена горячо поддержала меня. Мы наперебой принялись восхвалять живописность здешней природы, чем явно доставили радость Глембе. Он сполз на сиденье, и шляпа съехала ему на лоб.
— Ох-хо-хо! — вздохнул он. — Сколько же слез я пролил в Америке по этим краям!.. Сбавьте-ка ход. Поглядите, что за чудная долина!
— Сказочная, — поддакнул я.
— И когда я двенадцать лет спустя вернулся на родину и опять увидел эту долину, я вылез из машины, чтобы поцеловать родимую землю.
Теперь настал мой черед удивляться.
— То есть как? Нагнулись и поцеловали землю?
— Да…
Я попытался представить себе эту сцену, а потом сказал:
— Последним, кто целовал родную землю, был Янош Тёкёли. Когда-то великие люди чтили этот обычай, но со времен Яноша Тёкёли никто его не придерживался.
— То был Жигмонд, я не Янош, — буркнул Глемба.
Я не стал спорить, потому что не был уверен в своих исторических познаниях, да и будь я уверен, все равно не возразил бы: уж если Глембе втемяшилось, что он прав, его не разубедишь. Однако меня раздражал такой способ ведения спора, поэтому я не без ехидства поинтересовался:
— Ну и какова она на вкус?
— О чем вы?
— О родимой землице. Вы что же — приникли к ней губами? Какая она была в ту пору — раскисшая от грязи или пыльная? И еще вопрос: вы действительно к земле приложились или только чмокнули воздух губами? Или, может, травку облобызали? — Глемба, поджав губы, молчал, а я добавил: — Хочу знать, как это делается: вдруг и у меня когда-нибудь возникнет такое желание…
— Вот тогда и узнаете, — огрызнулся Глемба, и теперь уже не оставалось сомнения, что он обижен.
Помолчать какое-то время было даже приятно, но скоро меня начала тревожить перспектива доехать до самого места в полном молчании. Правда, мы с женой не раз проделывали вместе долгий путь, не перемолвившись ни словом, но перед ней я уже достаточно успел выговориться за годы совместной жизни, и нам особенно нечего было сказать друг другу. А вот по отношению к Глембе я чувствовал себя обязанным как-то занимать или развлекать его. Кроме того, некрасиво получится, если я высажу его у дома министерского начальства и укачу несолоно хлебавши. Я сознавал, что опять придется пойти на уступку: непонятно почему, но так уж повелось, начиная с первой минуты нашего знакомства с Глембой.
Желая совместить неприятное с полезным, я избрал такую тему, которая меня по-настоящему волновала.
— Каким же ветром вас занесло в Америку? — спросил я и, поскольку в этот момент мы подъезжали к очередному повороту, включил холостой ход, как учил Глемба. Однако от моего усердия вышло не много проку: Глемба вовсе не был растроган тем, что я послушался его совета. Он сидел, застыв в напряженной позе, смотрел вдаль и вместо ответа только пренебрежительно выпятил губу.
Я почувствовал, что в нем еще не успели рассеяться неприязненные чувства по отношению ко мне, поэтому вновь обратился к жене и подкинул вопрос, ответ на который мне и без того был хорошо известен: рада ли она деревянной скамье. И — словно я нажал на какую-то кнопку — жена вмиг подключилась и как до этого выражала свои восторги окружающей природой, так сейчас разразилась хвалебным гимном скамье.
— А вот ты спроси у господина Глембы, — опять обернулся я назад, — почему он не желает брать с нас деньги? Чем это мы ему так полюбились, что он решил облагодетельствовать нас?
Я давно заметил, что Глемба больше жалует мою жену, чем меня, и намеренно втягивал ее в разговор, не без причины надеясь, что это заставит Глембу забыть о своей обиде.
— Я ведь уже объяснял вам, — сердито буркнул Глемба.
— А заодно поинтересуйся, — прокричал я, — зачем господин Глемба ездил в Америку!
— Зачем ездил, зачем ездил! — передразнил меня Глемба и глянул в мою сторону, а потом отвернулся. — Зачем вообще туда ездят?
— Э-э, господин Глемба, причины бывают самые разные, — проговорил я, сконцентрировав все свое внимание на предстоящем повороте. — Ну, что скажете, ловко я взял поворот? Чем не по-американски?.. Итак, зачем же вы уехали в Америку? Обидели вас тут, что ли?
Последовала пауза, такая долгая, что я уж отчаялся дождаться ответа, когда Глемба пробурчал:
— Наверняка обидели бы, не укати я вовремя…
— Вы содеяли что-нибудь дурное?
— Всю свою жизнь стремился только к добру…
— Добрых людей не обижают, господин Глемба…
