Уже по маркам автомобилей, выстроившихся вдоль улицы, было видно, что мне предстоит встреча с высшими кругами. Я так разволновался при этой мысли, что решил сначала погулять немного перед домом, прежде чем войти. По правде говоря, я оробел, даже струсил, хотя пытался внушить самому себе, что медлю из гордости и из боязни, как бы меня не сочли выскочкой. Загляну, думаю, будто шел мимо и случайно оказался тут.
По счастью, у входной двери я столкнулся с хозяйкой дома — она несла поднос со специями и сказала, что все гости в саду.
В дальнем углу сада ярко полыхал костер; повсюду были расставлены понаделанные из чурбаков столы и лавки, гостей собралось по меньшей мере человек тридцать.
Глемба стоял возле огромного котла, подвешенного над огнем, и не сводил глаз с генерала в расстегнутом кителе, который, часто мигая, с сосредоточенным видом прихлебывал из ложки баранью подливку.
— По-моему, надо еще паприки подсыпать, — сказал генерал, утирая ладонью обожженные губы.
— Соли тебе на хвост подсыпать! — рявкнул Глемба, в сердцах выхватывая у генерала ложку. — И так все нутро сожжете. — Завидев меня, он черпанул ложкой варева и протянул мне: — Снимите-ка пробу!
Будучи человеком многоопытным и закаленным в житейских бурях, я тотчас смекнул, что мне вовсе не следует судить о том, добавить еще паприки или не добавить; моя задача — определить, которая из спорящих сторон обладает большим весом, и, естественно, примкнуть к сильнейшей — независимо от субъективных результатов пробы. Посему я сосредоточился не на похлебке — я просто дул на ложку, — а следил за плотным, багроволицым генералом, который в свою очередь сверлил меня взглядом, ожидая моего приговора с явным нетерпением. Хотелось принять сторону генерала, однако меня беспокоило, как отреагирует Глемба, если я вздумаю выступить против него. Одно дело, когда я с глазу на глаз позволяю себе поспорить с Глембой, а то и поизмываться над ним на свой страх и риск, и совсем другое — сцепиться с ним при свидетелях; тут может завариться такая каша, что потом и не расхлебаешь. Конечно, Глемба — единственный человек, кого я здесь знаю, но с другой стороны, чин генерала вполне очевиден, нашит у него на плечах… Однако где-то здесь, в самом воздухе витает таинственный ранг Глембы — последние недели не позволяли усомниться в этом. Ну и, конечно, приходилось учитывать, что Глемба держался с высшим военным чином в своей обычной манере — свысока.
В этой трудной ситуации я повел себя так, как обычно поступают в подобных случаях мелкие сошки: попытался угодить обеим сторонам.
— По-моему, паприки достаточно, — осторожно заметил я, — хотя арбитр из меня никудышный, я в таких делах мало смыслю… Но кто любит поострее, может добавить себе паприки по вкусу.
Как и все мелкие сошки в подобных случаях, я достукался — вызвал гнев обеих сторон. Сизый взгляд генерала совсем затуманился. Обращаясь куда-то к тополям, вытянувшимся вдоль ограды, высокий командный чин изрек:
— Баранья похлебка только тогда хороша, когда во рту все горит…
А Глемба окинул меня откровенно уничижительным взглядом:
— Что ж это за человек, коли даже не знает, какая еда ему по вкусу!
Он нехотя зачерпнул паприки с блюда, принесенного хозяйкой, и всыпал в булькающую похлебку. Я подошел к нему поближе и шепнул в самое ухо:
— По мне, хорошо именно так, как вы говорите… Лично я не стал бы добавлять паприки.
Но этот ход не облегчил моей участи: Глемба смотрел на меня как на пустое место.
Нелепо ухмыляясь, я какое-то время слонялся по саду, затем — с преувеличенной радостью — приветствовал хозяина дома, который подошел ко мне и сунул в руку стаканчик палинки. Я восхитился оригинальностью обстановки, затем с умным видом выслушал пояснения хозяина, что столы и лавки, выпиленные из чурбаков, выполнены в характерном татранско-пастушеском стиле и — конечно же! — сработаны мастером Глембой…
— Нам он тоже обещал сделать такие, — соврал я, невольно покраснев и стараясь по возможности держаться подальше от Глембы. — Вот только вчера мы об этом договаривались…
Хозяин представил меня двум-трем гостям, среди которых был министр, известный по телевидению и газетам, а затем мы радостно обнялись со знаменитым скульптором, которого я и в самом деле хорошо знал по совместной деятельности в разных комитетах и комиссиях Отечественного фронта, хотя не помню случая, чтобы раньше мы вот так бросались на шею друг другу. Однако скульптор был уже в подпитии, так что, вероятно, не осознал нашей взаимной пылкости.
Хозяин, увидев, что я встретил знакомого, покинул меня и занялся другими гостями.
— Давай, старина, выпьем! — предложил скульптор, поднимая стакан.
Пиршество с бараниной проходило в самой непринужденной обстановке. Каждый получил тарелку, с ней надо было подойти к Глембе, который, стоя у котла, разливал похлебку. Хозяйка дома и ее дочь обносили гостей хлебом, и тот, кто получил свою порцию мяса и хлеба, мог пристраиваться за любым из примитивно сколоченных столиков. Некоторые усаживались на чурбаки, другие — на стопку кирпичей, а кто и прямо на траву.
