Глемба, окутанный завесой дыма, как раз возился около ульев, когда в кладовку забрел беззубый, небритый, с оттопыренными ушами старик, о котором мне было известно лишь, что зовут его дядюшкой Густи. Я часто видел, как он без дела слоняется по улице; не было случая, чтобы он не остановил меня, желая завязать разговор, но я неизменно ссылался на многочисленные дела, и мне удавалось отделаться от него. О нем ходила дурная молва как о беспробудном пьянице, да и у меня сохранились о нем весьма неприятные воспоминания начальной поры нашего пребывания здесь, когда я — в эру, предшествующую появлению Глембы в нашей жизни, — искал по селу надежных работников. Он был одним из тех стариков, которые охотно выпивали за мой счет и слушали мои рассказы о путешествиях, но рабочего рвения не проявляли.
Войдя в полусумрачную кладовку, он тотчас затянул песню:
Оглядевшись по сторонам, он увидел в кладовке меня одного и тотчас принял почтительный, даже подобострастный вид.
— Пошли нам бог побольше светлых дней! — возопил он.
— Пусть пошлет, — кивнул я.
— А где же Янош? — Он огляделся, стиснув мой локоть, который я сунул ему вместо ладони, измазанной медом. Не дождавшись ответа, он стал у центрифуги и, прежде чем я успел помешать ему, крутнул рукоятку. — Видали, как надо делать! — пояснил он. — Главное, чтобы она все время шла равномерно… — Он тут же прервал свое занятие и с видом знатока принялся внимательно изучать рамки. — Да, многовато медку наберется у Яноша. — И повторил вошедшему Глембе: — Да, Янош, многовато меду у тебя наберется…
— Сказано было, чтоб я тебя тут не видел! — раздраженно воскликнул Глемба и, стараясь по возможности держаться к старику спиной, сердито пыхтя, стал раскладывать принесенные рамки.
Старик наверняка счел обидным для себя такой тон и в отместку опять принялся распевать свою прибаутку:
— Шел бы ты домой! — обозлился Глемба.
— Чего ты меня гонишь, Янош? Я ведь пришел помочь!
— Какая от тебя помощь, от пьяного?
— Это я-то — пьяный? — Старикашка вытаращился на меня. — Да я за два дня ни капли в рот не взял!.. Скажут же такое: пьяный!..
Поскольку взглядом он призывал в свидетели меня, я сосредоточился на центрифуге. По правде сказать, дядюшка Густи был из той породы людей, о которых обычно говорят «пыльным мешком ударенный», то есть поведение их всегда отличается от нормального, пил человек или не пил, так что и в данном случае можно было поверить, что он и в самом деле не пьян. Однако я остерегался вмешиваться в перепалку двух стариков.
Наверное, и Глембе не хотелось с ним связываться, потому что он, не говоря ни слова, вышел из кладовки, унося опорожненные рамы.
— Надо же выдумать такое: пьяный! — возмущался дядюшка Густи. Он опять выхватил у меня рукоятку центрифуги и уже другим тоном продолжил: — А ведь мы с ним приятели закадычные… И даже в родстве состоим… Только он помоложе будет.
— Янош очень порядочный человек…
— Ага, — согласился Густи и, отойдя от центрифуги, принялся разглядывать только что принесенные рамки. Подняв одну, покрутил ее и неодобрительно замотал головой: — Зачем он выбирает неполные? — Он отставил в сторону проверенную рамку, взял другую, потом отставил и ее отдельно от других. — Человек он, само собой, порядочный, — бормотал старик между делом, — да в пчелах не смыслит ни бельмеса… Только воображает, будто смыслит… Вбил себе в голову, будто все умеет, за что ни возьмется…
Я счел приличествующим вступиться за Глембу.
— Ну как же!.. По-моему, он действительно многое умеет.
Старый Густи с легкостью, характерной для всех слабовольных людей, тотчас согласился со мной, позабыв свое прежнее утверждение.
— Вот-вот, руки у него золотые! И ума хоть отбавляй. Да, таких башковитых, как он, поискать! Сызмала он такой… В школе-то мы учились вместе, только он шел классом младше. Он и тогда из всех ребятишек выделялся. Знаете, до чего он додумался? Сам еще мальцом был, а других подтягивал, какие похуже учились. Вот, к примеру, в том доме, где вы сейчас поселились, старый Перестеги жил. Так он приставил Яноша домашним учителем к своему сыну — тот бестолочью рос, хуже некуда. Старый Перестеги даже в реальное училище Яноша определил, только чтобы тот тянул его сыночка бестолкового… А жизнь по-своему рассудила: из того, даром что дурак дураком рос, ученый знаменитый получился, а Янош дальше Морты не ушагал, вишь, со своими пчелками ковыряется… — Он ухмыльнулся. — Но он и тут всех обхитрил: пчелки на него трудятся, мед ему носят, а Янош только знай взятки с них берет. Даже тут ловчей других оказался… Людей нынче не разрешается эксплуатировать, так он на пчелках отыгрывается. А только я вам скажу, не дело это…
— Значит, Янош с малолетства жил в том доме?
