В вопросе моем прозвучали искреннее удивление и заинтересованность, что Густи враз обратил в свою пользу. Он решил настроить меня против Глембы, тем более что я своим любопытством невольно как бы давал повод для этого.
— Факт! — оживленно подтвердил он. — А после втюрился в дочку Перестеги, вот как… Да оно и понятно: дневал-ночевал в их доме, форменным образом жил у них, а иначе как же братца-то учить-наставлять уму-разуму, ну и втюрился… Эх, да в такую кралю нельзя было не влюбиться! Я и сам бы ради нее готов был хоть целый пуд сена съесть…
В это время с очередной партией рамок вошел Глемба и напустился на дядюшку Густи:
— Ты до сих пор здесь околачиваешься?
Старику Густи явно придала храбрости доверительная беседа со мной, и он позволил себе слегка огрызнуться:
— Нечего на меня кричать! — Однако унизительное полупьяное существование, видимо, давно приучало его подлаживаться к окружающим, и он перешел на заискивающий тон: — Верно ведь, что ради барышни Перестеги любой, кто хочешь, готов был целый пуд сена съесть? Ты тоже съел… зато тебе она и досталась…
Глемба надулся, как индюк, готовый к нападению.
— Кто тебя за язык тянет, а? Мелешь тут невесть что! Сказано было: вот тебе бог, а вот — порог!
Старик посмотрел на меня жалобно.
— Ну и ну!.. И чем я ему не угодил?
— А тем, что незваным приперся! Катись прочь отсюда!
— Жалко тебе, что ли? Уж нельзя с господином доктором и словом перемолвиться.
Меня нередко величали «господином доктором», если не знали моего имени или профессии.
— В последний раз говорю! — Глемба бросил грозный взгляд из-под насупленных бровей.
Судя по всему, старик верно оценил ситуацию, поскольку попытался разрядить ее шуткой. Видя во мне сообщника, он опять обратился ко мне:
— Мне врач прописал почаще бывать с друзьями, от этого, говорит, хворь мою как рукой снимет.
— В корчму ступай, там твои друзья! — не унимался Глемба.
— И вы тоже так считаете, господин доктор? — Старик бросил на меня взгляд жертвенного агнца.
Я было замялся, но, прежде чем успел ответить, Глемба сказал те слова, какие, в общем-то, собирался произнести и я сам:
— Здесь только я вправе решать, кому уходить, а кому оставаться!
Меня вдруг охватила досада: одно дело, если бы это сказал я, и совсем другое — услышать из уст Глембы…
Подхватив несколько опорожненных рамок, Глемба вышел из кладовки.
— Вот видите, — сказал я старику Густи. — Прогневался на вас господин Глемба.
Должно быть решив, что я на его стороне, старик снова расхрабрился.
— Дурной он! И отродясь был дурным. — Он подошел ко мне поближе и, понизив голос, сказал:
— Детей делать — и то не способен!..
— Помилуйте, да ведь у него четверо детей в Америке!.. Вон, в комнате на стене фотография…
— А-а, кто их разберет, чьи они, эти дети! — презрительно махнул рукой старик. — При таком недотепе, как он, могли и другие за него постараться. — Еще больше понизив голос, он боязливо покосился на дверь. — И барышню Перестеги ублажал всякий, кому не лень. А Яношу было плевать, он все одно не знал, что с бабой делать положено…
— Вам-то откуда знать?
— Люди сказывали. Да чего там: и барышня Перестеги сама говорила, и ее мать. А старик Перестеги, когда Яноша из дома выгнал, так и кричал: дохляк недоделанный! Я собственными ушами слышал.
Старику удалось расшевелить мое любопытство, но тут подоспел Глемба, и голос его грохнул, как пушечный выстрел:
— Вон!
Я видел, что мельчайшая заминка может обернуться бедою, и подтолкнул к двери дядюшку Густи, но тот уже и сам заторопился к выходу. Однако, очутившись за порогом, он почувствовал себя в безопасности.
— И в пчелах-то ты ни хрена не смыслишь! Ни в одном деле! За что ни возьмешься — все у тебя выходит сикось-накось! — Я подталкивал его к калитке, и он терпеливо сносил мои тычки, но выкрики его становились все грубее: — Чтоб тебе пусто было, дохляк недоделанный!
Это были его последние слова. Я вытеснил его за калитку и задвинул щеколду изнутри. Но, проделывая эту процедуру, я подмигнул дядюшке Густи, из чего он мог заключить, что в глубине души я на его стороне. С умозаключением этим старик вполне справился, потому что, отступив на шаг, он самым приятельским тоном попросил двадцать форинтов на выпивку. Он и меня пригласил, но я отказался. В другой раз, сказал я.
— Уф, наконец-то спровадил, — возвратясь в кладовку, сказал я Глембе. Настроение у него было мрачное, и я надеялся смягчить его, проявив солидарность. — Олух царя небесного, — я сделал знак в сторону двери, за которой скрылся непрошеный гость. — Хороши же у вас приятели! Неужто во всем селе никого разумнее не найдется?
— Черта лысого он мне приятель, — огрызнулся Глемба. — Вечно клянчит меду для внука, ну я и сказал, пусть тогда поможет опорожнить соты. — Тут голос у него изменился — казалось, будто в стычке со стариком Густи он ощутил на себе немилость всех окружающих. — Каждый считает, мне все даром достается… Пчелы сами мед носят, а я только успевай принимать.
