— Я хочу знать, что вы обо мне думаете. У вас особый дар разбирать людей, в том числе и себя самого, по косточкам. Вот мне и любопытно, какое мнение сложилось у вас на мой счет. Что хорошего вы можете сказать обо мне?
Он оттопырил губу и прищурил глаза; можно было подумать, будто он улыбается.
— Мало хорошего…
— Вот как? А нельзя ли поподробнее?
— К чему они, эти подробности? Каждый человек таков, какой он есть…
— Зачем говорить обиняками, господин Глемба? Если не любите, так прямо и скажите!
— Вы не женщина, чтобы вас надо было любить…
— До меня дошел слушок, будто вы и женщин не слишком жалуете.
Улыбка с его лица пропала, сменившись удивлением.
— Кто же это вам наговорил такого?
— Тут и самому нетрудно додуматься, господин Глемба. Живете вы на отшибе, один как перст, хотя все кругом люди семейные. Должно быть, не много времени в своей жизни провели вы в постели с женщинами, если так бобылем и остались.
Он опять уставился на донышко стакана, а затем, не поднимая на меня глаз, ворчливо заметил:
— Неправильно вы подумали.
— Тогда, может, вы меня подправите? — настаивал я.
— Трудно объяснить такие вещи, — сказал он, интонацией, однако давая ясно понять: какой смысл объяснять, если человек все равно не поймет, потому что смекалки не хватает.
Он опять весь преисполнился высокомерия, которое мне было так ненавистно в нем, и я не удержался от подковырки:
— Вы даже мысли не допускаете, что я могу понять ваше объяснение?
— Не в объяснении дело, — сказал он, ставя в нишу пустой стакан, и вновь занялся рамками: сложил в ящик опорожненные рамки и двинулся было из кладовки, но прежде, чем выйти, бросил обычным своим высокомерно-поучительным тоном: — Вас почему-то все время занимают такие вопросы, к которым обычно не принято проявлять интерес…
Он вышел, и я тоже направился за ним следом.
— Господин Глемба! — окликнул я его. — Пожалуй, мне все-таки пора домой.
— Я и раньше вас не удерживал…
— Рад был помочь вам, — продолжал я, стараясь не выказать досады, — но пора и честь знать… К тому же у нас сегодня гости.
— Прощайте. — И он повернулся ко мне спиной.
Меня захлестнула столь неуемная ярость, что я насилу удержался, чтобы не крикнуть ему вдогонку что-нибудь такое же обидное, как дядюшка Густи напоследок. В этот момент Глемба был мне особенно ненавистен. Источник этой ненависти я находил в том, что он своей непроницаемостью все время ставит меня в неловкое положение. При нем я точно связан по рукам по ногам и не могу побороть это чувство собственной беспомощности, потому что никак не подберу к нему ключик. Будучи любителем разъезжать по свету, я сталкивался со множеством самых разных людей — от африканских королей до венгерских крестьян, и всегда мне удавалось найти нужный тон, благодаря чему я либо сам подлаживался к партнеру, либо ему навязывал приличествующие рамки поведения. Но Глембу обуздать невозможно, да и сам я не могу к нему приспособиться. И вовсе не потому, что не располагаю для этого необходимыми данными — просто на Глембу не распространяются правила, обычные для всех нормальных людей. Было бы естественно, если бы он, как прочие односельчане, относился ко мне со смешанным чувством уважения и подобострастия или хотя бы держался в рамках элементарной воспитанности; но вместо этого я ощущаю постоянную неловкость и скованность в его обществе, потому что с ним никогда не знаешь заранее, потреплет ли он тебя по плечу или, по своей барственной прихоти, ни с того ни с сего смешает с грязью.
«Ну, Глемба, это будет твое последнее слово», — поклялся я в душе.
Решено: больше я с ним и разговаривать не стану. Что за нужда мне знаться с этим идиотом? Будто некуда больше девать время!..
Лаци, врач-психиатр, и его очаровательная жена уже приступили к чаепитию. В тот момент, как я переступил порог, настала неловкая тишина; впрочем, возможно, это мне только показалось.
— А мы уж собирались идти за тобой! — сказала жена.
Я искренне обрадовался Лаци. Он был на голову выше меня и пропорционально сложен, что было особенно заметно рядом со мной, при моей склонности обрастать жирком; лицо, глаза и зубы у него — все было какое-то чистое, а губы, почти всегда растянутые в улыбке, перерезали поперек пышущую здоровьем розовощекую физиономию. Улыбка эта была не приторно-любезной, а естественным выражением той приветливости и глубокого, нерушимого спокойствия, которые пронизывали все его существо. И как неотъемлемая часть его собственной личности воспринималась улыбка жены, его неизменной спутницы. Было время, когда я всерьез побаивался в нее влюбиться, но по самокритичном сопоставлении себя с ее мужем вынужден был признать, что все мои попытки заранее обречены на поражение. Я повел себя достаточно осмотрительно, и сдержанность моя была вознаграждена теми милыми, добротоварищескими отношениями без малейшей натянутости, какие сложились у нас с женой Лаци.
Мы с Лаци обнялись.
— Райский уголок! — воскликнул он.
— Погоди, это только начало! — скромничал я. — Посмотришь, что тут будет, когда мы осуществим свои планы!..
