— Телегу-то он должен был сдать в общее хозяйство. А вместо этого спрятал ее, да еще сказал, будто она сломана. — Председатель досадливо сплюнул. — Дурень, каких свет не родил. Теперь вот посмотрим, что он нам в глаза запоет.
Лошадь со спорой рыси перешла на шаг. Она долго отфыркивалась, и, когда воздух спал, под упруго натянутой кожей проступили ребра.
Бухгалтеру до сих пор доводилось видеть лошадей только сбоку, и сейчас, поглядывая на лошадь сверху, он не переставал удивляться: поступь ее была неуклюжей, брюхо — круглое, бочкообразное — смешно колыхалось с боку на бок. Забавным казалось и то, как лошадь неуверенно переставляет задние ноги, словно боится, что они отстанут от передних. Иной раз копыта глухо стукались о выбоины, и тогда бухгалтер думал, что лошадь того и гляди завалится.
— Должно быть, устал гнедой? — сочувственным тоном спросил он у неразговорчивого председателя.
— Дурака он валяет, — буркнул тот. — Отдыхал слишком долго, оттого теперь и пугливый…
Словно в подтверждение его слов, лошадь всхрапнула и, запрокинув голову, попятилась. Тут перепугался и бухгалтер, потому что неожиданно из придорожных кустов вспорхнула и с резким шумом пронеслась над повозкой большая стая перепелок.
— Но-но, не балуй у меня, — успокаивал лошадь председатель.
Когда ему удалось перевести лошадь на спокойный шаг, его узкий рот растянулся в чуть заметной улыбке, и он покосился на смущенного бухгалтера.
— Вообще-то это не гнедой, — тихо заметил он. — Сивый — вот как он называется. — Бухгалтеру показалось, будто в глазах его мелькнул ребячий задор.
— Тогда почему же вы его называете Гнедко?
Округлившиеся глаза бухгалтера смотрели удивленно. На душе у него сделалось приятно и легко: вот уже две недели, как он приехал сюда, в сельхозкооператив, а еще ни разу не видел председателя улыбающимся.
— Гм… — Губы председателя расползлись еще шире. — Потому как это его кличка. А сивым называют потому только, что он серой масти. — Взглянув на потную, раскрасневшуюся физиономию бухгалтера, на которой читалось явное недоверие к его словам, он заразительно рассмеялся: — Ну что, нелегко дается наша крестьянская наука?
— Ничего, — пожал плечами бухгалтер, — как-нибудь освою.
А про себя подумал: «Но до того, как освою, постараюсь смыться». Он пренебрежительно оттопырил пухлую нижнюю губу, а красная, как вареный рак, физиономия надулась пуще прежнего.
Все вокруг казалось ему запутанным, ненадежным, совсем другим, чем рисовалось в Пеште! Здесь, вблизи, весь крестьянский мир представал в искаженном виде — так же как лошадь, если смотреть на нее сверху.
Он извлек из кармана носовой платок и обтер им толстую шею. Едкий пот щипал кожу, в особенности под подбородком, где лежали жирные складки. Неимоверно раздражало его, что из-под сиденья, как ее ни заталкивай, то и дело сползала к ногам торба с овсом. Над головой у них щебетала какая-то птаха и, перепархивая с дерева на дерево, долгое время провожала двуколку.
«Пальнуть бы сейчас по ней! — мелькнула мысль, но бухгалтер только вздохнул. — Чушь какая, — подумал он. — Ни ружья, ни времени для охоты, ни условий подходящих».
Однажды ему довелось побывать на охоте — его пригласил управляющий банком. И свое переселение в провинцию он представлял себе примерно так же, как ту любительскую охоту, а вот что из этого получилось…
Он с досадой оглядел свои бриджи и сапоги с высокими голенищами. Что за глупость была вырядиться этаким опереточным селянином! Мало того, что этот маскарад придает тебе совершенно шутовской вид, так еще и от жары в нем не знаешь куда деваться.
Двуколка зацепилась за что-то и резко встала. Бухгалтер, клюнув носом, чуть не вывалился. Узкая дренажная канава пересекала проселок, в ней-то и застряли колеса.
— Подержите-ка на минуту. — Председатель сунул ему кнут и поводья, а сам слез и прихрамывая проковылял к бровке канавы. Он походил взад-вперед вдоль обочины, а затем, неодобрительно качая головой и ругаясь, вернулся к повозке.
— Черт бы их побрал! — ворчал он, садясь в тележку. — Утащили без зазрения совести. Я велел завезти сюда три бетонных кольца и кирпичей, чтобы сделать сток как положено, а материала и след простыл. Спрашивается, кому он понадобился? Ну ладно, я не я буду, ежели все до последнего кирпича на место не верну! — добавил он с угрозой и, взяв поводья, хлестнул серка под брюхо.
— Это, видите ли, наша общая социальная болезнь! — возопил бухгалтер чуть ли не радостно: наконец-то нашлась подходящая тема. Рассуждать, философствовать — это был его конек. — Во Франции в семнадцатом веке карали смертью всего лишь за кражу хлеба, но воровство и тогда не прекращалось.. И как думаете, почему? Да потому, что боролись против самого факта воровства, а не против причин, его порождавших.
