На этот раз засмеялся бухгалтер и даже одобрительно похлопал председателя по узкому плечу.
Гости разместились на низких табуретках, а хозяин пристроился на пороге между хлевом и жилой половиной хибары, опершись спиной о притолоку. Девочка побежала к колодцу.
Наступила пауза. Председатель глубоко затягивался сигаретой, мрачно уставясь в пол. На мгновение он почувствовал горечь во рту. С чего, спрашивается, произвел его в господа этот болван? Всю свою жизнь он прожил в бедности, да и теперь никаких благ не нажил. Все его приобретение — морока с такими вот бестолочами. Им бы обеими руками креститься, что такой председатель попался…
Поверх сигаретного дыма он смотрел на Сиксаи. Тот притулился у порога. Молча, выжидательно. Положил на костлявые колени свои огромные ручищи и мнет пальцами соломинку.
Дух в помещении был кисловатый и спертый, поэтому даже прохлада не казалась приятной. Впрочем, это была не прохлада, а скорее сырость. Потолка в хижине не было. Тот, кто ее строил, набросал вдоль и поперек кривых сучьев акации, а сверху покрыл соломой. Посередине положил суковатый древесный ствол, он и служил несущей балкой. Ласточки свили на ней три гнезда. Уродливые желторотые птенцы непрестанно вытягивали вперед голые шеи и пищали препротивными голосами, призывая мать. Но когда птенцы замолкли, тишина и вовсе стала невыносимой. Бухгалтер услышал даже, как где-то точит дерево жучок-короед. Из-под прелой, почерневшей соломы свисала вниз паутина.
Толстяка начало нервировать это молчание. Не без иронии в свой адрес он подумал, что походит сейчас на белого человека, привязанного к дереву, возле которого туземцы готовятся к какому-то празднеству. Однако стоило ему отогнать эту ребяческую фантазию, как его охватил еще больший страх: ведь истинное положение казалось ничем не лучше воображаемого. Да, верно, они находятся в центре Европы, но в двадцати километрах от ближайшего человеческого жилья. Сгинешь тут ни за что ни про что, и следов твоих никто не сыщет…
Он боязливо косился на Голиафа с орлиным носом и сонно прижмуренными глазами. Опасная личность, вне всякого сомнения. Махнет раз-другой кулачищем, и из обоих душа вон. Присыплет землей в какой-нибудь яме, лошадь с упряжкой пустит на все четыре стороны, и дело с концом. Такой даже совести не побоится: чем он лучше дикарей-каннибалов, для которых людоедство в порядке вещей?
Он чувствовал себя ярым демократом, поборником прогресса. За столиком в кафе частенько случалось ему разглагольствовать о сельской жизни, однако никогда еще с такой ясностью не обнажалась перед ним истина, что крестьянство необходимо вытащить из полускотского существования.
Вдоль стены прошмыгнул мышонок, и председатель ловко пристукнул его башмаком. Раздался слабый хруст. Бухгалтер в замешательстве повернул голову, увидел, как председатель, ухватив двумя пальцами, раскачивает за хвост дохлого мышонка, и почувствовал, что голова у него идет кругом, а к горлу подкатывает тошнота. Он закрыл глаза, но все равно видел раскачивающегося дохлого мышонка.
И снова его захлестнуло паническое чувство страха, как и раньше, по пути сюда. Видно, нервы совсем сдали. В Пеште придется сходить к врачу.
Открыв глаза, он немного успокоился, так как оба крестьянина по-прежнему сидели, не меняя позы. Однако фантазия продолжала терзать его вопреки тому, что происходило перед ним. Вспомнилась вдруг фраза председателя: «Что он нам в глаза запоет?» — и желудок свело спазмой страха. Эти двое сцепятся сейчас, как звери, а под горячую руку, глядишь, и ему попадет… Он видел однажды, как крестьяне дрались у корчмы: грубые, разнузданные, прут напролом, колотят один другого, покуда со стороны не вмешается какая-нибудь еще более грубая сила.
Он с ненавистью посмотрел на крестьян: сидят себе посиживают как ни в чем не бывало, хотя каждому ясно, что убить готовы друг друга. И всему виной спрятанная телега!.. Какое глубокое варварство! И эти идиотские символы: «талисман», «крест для католика», и какие-то распри по пустякам, буквально из-за ничего — угораздило же его влезть в эту междоусобицу!.. Хоть караул кричи!
Крестьяне сидели и по-прежнему играли в молчанку. Бухгалтеру казалось, что минула целая вечность, хотя в действительности они пробыли здесь считанные минуты. Председатель вытянул ноги, скрестил их.
— Ну как, Антал, ест скотина? — сдержанно поинтересовался он.
— Худо кормится, — неохотно ответил великан хуторянин. — Жара донимает. Говорил я, нет резона сюда перегонять. Ну да вам что говори, что нет — начальству сверху виднее.
В левом виске бухгалтера остро полоснуло болью. Господи, хватит с него приключений, больше его в эту Африку не заманишь!
— Может, поглядим на месте?
Председатель поднялся. За ним встал и Сиксаи (занемевшие от неудобной позы колени его хрустнули). Бухгалтер чуть ли не бегом выскочил вслед за ними.
Оказавшись на воле, он почувствовал себя лучше. Только сейчас он уяснил себе, что его знобило в этой хибаре. Толстяк встревоженно нащупал пульс: вполне вероятно, что он перегрелся на солнце, и от этого поднялась температура.
