Она лежала на гравии навзничь, лицом к небу, и тяжело, словно после длительного перехода через пустыню, дышала. Черный пес подскакивал к ней и, скуля, лизал синеющие щеки.
— Что с тобой, душа моя?!
Изо рта разило копченым осетром, глаза были выпучены. Она лишь продолжала ладонями как бы расчесывать землю, словно хотела в нее зарыться, стыдясь прислугу.
— Скорую вызвали?!
— Сказали, машина одна и будет минут через сорок. Где-то в районе большой пожар.
— Вечно у них что-нибудь не так, — тонкая струйка яда зажурчала в его голосе. — Работать никто не хочет! Трутни!
По цвету лица Алена практически сравнялась с матерью. Насколько она помнила, она никогда ничего подобного не слышала от родителей.
— Я в министерство здравоохранения буду жаловаться! — грозно заявил Лев, кудахча над умирающей супругой.
Он набрал чей-то номер.
— Але, Елена Николаевна! Это Лев Николаевич! Беда, Елена Николаевна! Софья умирает! Помогите!
Он молча, почти целую минуту, слушал, держа трубку телефона двумя руками, чтобы не выпала.
— Да не успеем мы ее довезти! — закричал он. — Помните, мы при Геннадии Павловиче обсуждали вакцину бессмертия?! Приезжайте и опробуйте на ней! Умоляю! Любые деньги заплачу! Вы — моя последняя надежда.
Он схватил холодную руку жены и продолжал слушать, уже не обращая внимания на оводов и мошку. После крикнул в трубку:
— Будьте вы тогда с вашей вакциною…!
Прогремел гром и никто из стоящих рядом людей не услышал окончания фразы, но все поняли ее смысл по размаху кулака.
Он убрал телефон, встал на колени и начал читать молитвы, вознося руки к небу.
— Что ты как соляной столб стоишь, Алена?!
Он чуть ли не силой заставил ее молиться.
— За что ты так наказал Софьюшку?! Она же чище жены Цезаря…
Когда бригада скорой помощи все-таки добралась до их дома, им для протокола осталось лишь снять кардиограмму с уже мертвого тела, во взгляде которого осталось недоумение. Страх, по-видимому, уходит с душой.
«Налицо обширный инфаркт миокарда», — констатировал молодой врач, надувая из жвачки пузырь за пузырем. Тут доктор богословия накинулся на него с кулаками. Он во весь голос кричал, что если бы они были расторопнее, то его жена осталась жива.
— Сегодня же позвоню Геннадию Павловичу, и он разгонит ваш улей! Вы хоть знаете, кто я такой?!
Ошарашенный врач укрылся за водителя.
Зазвонил телефон.
— Да?!
— Лев Николаевич, срочно приезжайте на ферму! Пожар!!! Осетры гибнут, зернохранилище уже сгорело.
У него забегали глаза. Он отключил связь, и уже хотел убрать телефон в карман трико, как вновь раздался звонок.
— Да…?
— Лев Николаевич, беда…, — захлебываясь от слез, промямлила жена старшего сына. — Они… Они все… Ваши сыновья… Они все погибли… На нас вылетел самосвал… Все погибли, кроме меня. Меня везут…
Лев со всей силы бросил телефон о землю, схватился руками за волосы и выдернул пучок. От боли он немного пришел в себя.
— За что? — еле слышно просипел доктор богословия, уже совершенно не похожий на себя. — За что ты нас оставил? Мы же тебе служили верой и правдой! Все соблюдали, все делали, что велел. Пьяницы, блудницы, воры будут ходить, а мою семью в землю класть прикажешь?!! Горе мне! Горе!
Он посмотрел на остывающее тело жены с высунутым языком (перед похоронами его долго не могли поправить), потом залез рукой под пропотевшую футболку и рванул золотой крест с искусанной комарами шеи.
— Нет для меня больше Бога!
Алена с дрожью во всем теле подумала о человеке, который был ее отцом, и тут сама не поняв, как это произошло, увидела икону отброшенной на гравий.
Алена помнила, что несмотря на испепеляющий зной, все последующие дни на душе у нее было темно, неуютно и холодно, будто она попала во чрево того самого ветхозаветного кита, о котором любил рассказывать отец. И в памяти почему-то остался только запах гниения.
Дьякон с горечью сообщил, что архиерей сам при смерти и на похоронах присутствовать не сможет, поэтому отпевал семью доктора богословия иерей Михаил.
Как-то он приходил ко Льву Николаевичу просить помощи в восстановлении кладбищенского храма Успения Богородицы, где на погосте, среди прочих в ожидании Страшного суда, покоились знатные предки профессора — от дворян до коммунистов.
Профессор тогда был с головой погружен в строительство осетровой фермы и вежливо отказал, перенаправив безнадежный запрос Геннадию Павловичу. С тех пор иерей и Лев Николаевич виделись лишь мельком (доктор богословия вместе с женой и дочерью старались храм в Девушкино обходить стороной, а на литургию ездили в епархию к архиерею).
Но, как не сопротивлялось нутро горем убитого мужа и отца, на поминках, хочешь -не хочешь, батюшка сидел рядом с Львом Николаевичем. Они о чем-то тихо беседовали, но вдруг хозяин дома вскочил из-за стола, выплюнул непрожеванный кусок осетра, и словно ужаленный закричал:
— Нет, не нужен мне такой Бог! Я ему теперь предпочитаю Прометея, образец возмущения и индивидуализма! Как бы мал я ни был, я — сам себе владыка; я хочу истины, а не спасения; я чаю его от своего ума, а не от благодати!
