Трясущейся рукой он влил рюмку водки в стакан томатного сока, размешал пальцем и выпил.
— Лев Николаевич, Вы меня неправильно поняли. Я имел в виду, что если бы Христос не воскрес, то тогда он плакал бы вместе с Вами, а так…
Профессор рукой остановил иерея, посмотрел на него страшными глазами, и, как удав, медленно прошипел:
— А кто Вам вообще сказал, что он воскрес? Может, и не было никакого Христа.
Алена выронила вилку из рук. Несколько мужиков и кухарка перекрестились.
— Я не буду говорить Вам об историко-научных трудах Иосифа Флавия, Тацита, Лукиана, о переписке Плиния Младшего с императором Траяном. Вы их и без меня хорошо знаете, профессор. Для меня главное свидетельство — это то, как решимость жить по Евангелию исцеляет людей.
— Вся наша решимость разбивается о безразличный мир, — словно не слыша собеседника, проговорил доктор богословия. — Мир совершенно безразличен нашим смыслам, нашим идеям, нашей морали, нашей добродетели. Мир пуст. В мире нет никакой надежды на спасение.
— Вы ли это говорите, Лев Николаевич? Вспомните, кто первым в рай вошел? Отпетый негодяй. Много ли он совершил добродетелей? Ноль. Он лишь от всего сердца покаялся.
Все молчали. Даже жевать перестали.
— Вспомните, что говорили великие святые, — сказал иерей кротко. — Макарий Египетский: «Боже, очисти мя грешного, яко николиже сотворив благое пред тобою». Пимен Великий: «Уверяю вас братия: куда ввергнут сатану, туда ввергнут и меня». Сисой Великий перед кончиной: «Поистине не знаю, сотворил ли я хоть начало покаяния моего. Вот он фундамент и как только этот фундамент уходит из сознания человека — с камня веры он сошел на песок и здание его будет разрушено при первом же искушении».
— Где справедливость? — с неприкрытым лукавством перебил профессор, как будто экзаменовал студента. — За что мне такие страдания? Где правосудие? Нечестивцы теперь будут ходить по земле, в которой лежит моя семья!
— Лев Николаевич, Вы же сами нас на лекциях учили, почему в храмах в Страстную пятницу читаются отрывки из 38-ой и 42-й главы книги Иова. Церковь показывает, что настоящий, окончательный ответ на такие вопросы, не только многострадальному праведнику, но и всему человечеству, был дан на кресте Голгофы.
Лев Николаевич захохотал.
— Хорошо, попробую ответить совсем просто, — продолжил иерей Михаил, уже почти смирившись с тем, что его не слышат. — Как учат все святые отцы: грех — это рана, которую мы наносим сами себе. И чем больше эта рана, тем больше требуется вмешательство врача. Врач — Христос. Скорби и болезни — всего лишь лекарства для исцеления души.
Иерей немного подумал и добавил, сквозь усиливающийся хохот профессора:
— Но иногда раны бывают смертельными.
— Уходи прочь! — крикнул профессор, столкнув иерея со стула. — Ты не апостол Павел, и здесь тебе не Афины! Кто ты такой вообще, чтобы меня, профессора, учить?!
Священник поднялся, отряхнулся, поклонился всем присутствующим и направился к воротам. Сквозь ругательства и проклятия профессора было слышно, как затарахтела старая машина.
— Поп тоже потерял в один день всю семью, — постскриптум, как бы невзначай, сказал могильщик Семен за столом.
Лев Николаевич налил очередную рюмку водки, но не стал ее выливать в стакан с соком, а выпил так. После как-то осел, побледнел и заплакал.
После поминок радость и веселье уходили из дома постепенно и безвозвратно. Этаж за этажом, комната за комнатой. Последним рубежом стал рабочий кабинет, где в тени рамок с семейными фотографиями еще можно было заметить остов былого счастья.
Но и эта радость сделала последний вздох с появлением на пороге нежданного гостя.
Кухарка с опаской постучала в дубовую дверь кабинета.
— Да.
— Лев Николаевич, к Вам пришли.
— Кто? — буркнул хозяин.
Кухарка слегка приоткрыла дверь, и из нее тут же повеяло жгучим табачным дымом.
— Не знаю. Говорит, ему нужно с Вами о чем-то важном поговорить.
— Скажи, что денег я не дам.
— Он говорит, что это по личному вопросу.
Лев Николаевич вложил закладку на второй части V главы «Братьев Карамазовых» и жадно затянулся курительной трубкой. Потом взял в руки чашку с густым чаем кирпичного цвета, поболтал его и поставил обратно на стол.
— Ладно, пусть войдет. Принеси свежего чаю и бутербродов с икрой.
Через несколько минут в дверь постучали.
— Войдите.
Лев Николаевич в полутьме сначала не разглядел, кто стоял перед ним, но когда взял свечу и поднес ее к лицу незнакомца, то отшатнулся. Это был тот самый нищий в поношенном военном кителе с одной рукой.
— Разрешите представиться! Капитан в отставке Рублев.
Лев Николаевич сглотнул слюну и, шаря рукой, наконец, нащупал край стола. Сел на стул и тяжело задышал. За последнее время он сильно обрюзг и растолстел, движения его стали медлительными и неуклюжими. Вдобавок, от нервного перенапряжения у него развился фурункулез.
— Что Вам от меня нужно? — спросил Лев Николаевич и стал делать вид, что хаотично пишет в блокноте. — Денег нет. Я уже всем об этом сказал.
Он не глядя порылся рукой в вазочке и принялся грызть ставшее камнем овсяное печенье.
