Имперская логика превращает экспансию в нечто самоценное и суперценное, способное компенсировать любые возможные материальные потери культурно–символическими и политическими достижениями. Возникновение препятствий к расширению территории (естественных или антропогенных препятствий к интервенционистской активности) ведет не к свертыванию, а наоборот, к ее дальнейшему наращиванию, поскольку любое препятствие дискредитирует вселенские амбиции государства. Но иногда символическим выходом для империи может оказаться изоляция ее сакрального, мистически значащего пространства от «профанной» территории, занимаемой «варварами». В этом случае стены и валы не просто определяют границы пространства, которое обороняется от вторжения извне, но и отделяют содержательное пространство от предаваемого забвению (Китайская стена, вал Адриана).
Таким образом, в ситуации объективной невозможности для империи осуществлять непосредственную территориальную экспансию этот процесс в определенном смысле начинает замещать экспансия в пространстве политической символики. Эксплуатация имперского порядка после прекращения расширения империи оказывается своеобразным компенсаторным механизмом, обеспечивая продолжительное существование имперской системы.
Империя существует в условиях противоречивого взаимодополнения тенденции к фиксации себя как определенного геополитического образования, вызванной естественным стремлением к стабильности, и тенденции к универсализации и глобализации. Напряженность, которая порождается этими ориентациями, определяет основные имперские характеристики: милитаризм, неопределенность территории, двусмысленность границ, нездоровый прозелитизм, слабую институционализацию.
Восприятие мирового пространства сквозь призму мессианской парадигмы характеризуется осознанием пропасти между сакральным пространством и остальным миром погибели. На Руси единое православное царство, отмеченное симфонией властей, т. е. гармонией между церковным владычеством и императорской властью, рассматривалось как «катехон», «удерживающий», о котором говорит Апостол Павел. Отпадение Запада, католичества от Византии понималось как следствие нарушения симфонии, как неправомочная узурпация Римом светских функций. Иными словами, как отмечает А. Г. Дугин, «католичество воспринималось как “ересь”, искажающая сотериологические пропорции в структуре последнего царства, как удар, нанесенный по “катехону”»771. Отсюда биполярное восприятие мирового пространства как арены противостояния Града Божия и Града Земного — Империи подлинной и мнимой, православной и еретической. Следствием такого мировосприятия является до сих пор не покидающее Россию чувство одиночества в мире.
Эсхатологическое мироощущение, характерное для мессианского сознания с его четким чувством глобальной грани Конца Мира, привносит в сам мир более конкретную грань между «своими» и «чужими», и противоречия между ними склонны приобретать тотальный, экзистенциальный характер. С другой стороны, даже в самых жестоких войнах враг России прямо не отождествлялся с воплощением чистого зла, и в этом проявлялось сознание собственной сакральной «всечеловечности», которая даже для воплощения Абсолютного Зла предполагала сугубо национальный, русский контекст. Согласно этой тенденции влияние извне в русском мессианском сознании обретает завершенное воплощение в национальном сюжете. Мессианский русский народ должен нести в себе самом оба эсхатологических полюса, иначе речь шла бы не о «всечеловечности», а лишь о сакрализации национального эгоизма.
Империя была не столько инструментом экспансии, сколько инструментом отгораживания православного и потенциально православного пространства, механизмом поддержания внутри его определенной дисциплины. Задачей государства было устанавливать границы православного царства, а обращать туземное население в православие — это дело промысла Божьего. Отметим, что к XVIII в. Россия не знала миссионерства как целенаправленной государственной деятельности, как не знала его и Византия. Для русских государственная граница как бы отрезала присоединенные регионы от остального мира, представляя собой непреодолимый барьер. Самая русская империя как бы вобрала в себя все многообразие, все религиозные противоречия мира, стремясь победить их внутри себя самой.
Универсальное предназначение империи проявляется в виде разных форм сакрализации власти. Мистический ореол власти колоссально усиливает ее авторитет и возможности, в том числе экспансионистские. Рубежи потенциальной экспансии находятся в прямой зависимости от границ трансляции имперского мифа — там, где заканчивается власть одних богов, начинается власть других. Вопрос об имманентных границах сакрального пространства фактически снимается радикальным монотеизмом в соединении с религиозным универсализмом. Ими отрицается самая возможность пространственной локализации сферы власти и влияния сакрального центра.
